Содержание

Теркин на том свете — Твардовский. Полный текст стихотворения — Теркин на том свете

Тридцати неполных лет —
Любо ли не любо —
Прибыл Теркин
На тот свет,
А на этом убыл.

Убыл-прибыл в поздний час
Ночи новогодней.
Осмотрелся в первый раз
Теркин в преисподней…

Так пойдет — строка в строку
Вразворот картина.
Но читатель начеку:
— Что за чертовщина!

— В век космических ракет,
Мировых открытий —
Странный, знаете, сюжет
— Да, не говорите!..

— Ни в какие ворота.
— Тут не без расчета…
— Подоплека не проста.
— То-то и оно-то…

x x x

И держись: наставник строг
Проницает с первых строк…

Ах, мой друг, читатель-дока,
Окажи такую честь:
Накажи меня жестоко,
Но изволь сперва прочесть.

Не спеши с догадкой плоской,
Точно критик-грамотей,
Всюду слышать отголоски
Недозволенных идей.

И с его лихой ухваткой
Подводить издалека —
От ущерба и упадка
Прямо к мельнице врага.

И вздувать такие страсти
Из запаса бабьих снов,
Что грозят Советской власти
Потрясением основ.

Не ищи везде подвоха,
Не пугай из-за куста.
Отвыкай. Не та эпоха —
Хочешь, нет ли, а не та!

И доверься мне по старой
Доброй дружбе грозных лет:
Я зазря тебе не стану
Байки баять про тот свет.

Суть не в том, что рай ли с адом,
Черт ли, дьявол — все равно:
Пушки к бою едут задом, —
Это сказано давно…

Вот и все, чем автор вкратце
Упреждает свой рассказ,
Необычный, может статься,
Странный, может быть, подчас.
Но — вперед. Перо запело.
Что к чему — покажет дело.

x x x

Повторим: в расцвете лет,
В самой доброй силе
Ненароком на тот свет
Прибыл наш Василий.

Поглядит — светло, тепло,
Ходы-переходы —
Вроде станции метро,
Чуть пониже своды.

Перекрытье — не чета
Двум иль трем накатам.
Вот где бомба ни черта
Не проймет — куда там!

(Бомба! Глядя в потолок
И о ней смекая,
Теркин знать еще не мог,
Что — смотря какая.

Что от нынешней — случись
По научной смете —
Так, пожалуй, не спастись
Даже на том свете.)

И еще — что явь, что сон —
Теркин не уверен,
Видит, валенками он
Наследил у двери.
А порядок, чистота —
Не приткнуть окурок.
Оробел солдат спроста
И вздохнул:
— Культура…

Вот такие бы везде
Зимние квартиры.
Поглядим — какие где
Тут ориентиры.

Стрелка «Вход». А «Выход»? Нет.
Ясно и понятно:
Значит, пламенный привет,-
Путь закрыт обратный.

Значит, так тому и быть,
Хоть и без привычки.
Вот бы только нам попить
Где-нибудь водички.

От неведомой жары
В горле зачерствело.
Да потерпим до поры,
Не в новинку дело.

Видит Теркин, как туда,
К станции конечной,
Прибывают поезда
Изо мглы предвечной.
И выходит к поездам,
Важный и спокойный,
Того света комендант —
Генерал-покойник.
Не один — по сторонам
Начеку охрана.
Для чего — судить не нам,
Хоть оно и странно:
Раз уж списан ты сюда,
Кто б ты ни был чином,
Впредь до Страшного суда
Трусить нет причины.

По уставу, сделав шаг,
Теркин доложился:
Мол, такой-то, так и так,
На тот свет явился.

Генерал, угрюм на вид,
Голосом усталым:
— А с которым, — говорит, —
Прибыл ты составом?

Теркин — в струнку, как стоял,
Тем же самым родом:
— Я, товарищ генерал,
Лично, пешим ходом.
— Как так пешим?
— Виноват.
(Строги коменданты!)
— Говори, отстал, солдат,
От своей команды?

Так ли, нет ли — все равно
Спорить не годится.
— Ясно! Будет учтено.
И не повторится.

— Да уж тут что нет, то нет,
Это, брат, бесспорно,
Потому как на тот свет
Не придешь повторно.

Усмехнулся генерал:
— Ладно. Оформляйся.
Есть порядок — чтоб ты знал —
Тоже, брат, хозяйство.
Всех прими да всех устрой —
По заслугам место.
Кто же трус, а кто герой —
Не всегда известно.

Дисциплина быть должна
Четкая до точки:
Не такая, брат, война,
Чтоб поодиночке…
Проходи давай вперед —
Прямо по платформе.

— Есть идти! —
И поворот
Теркин дал по форме.

И едва за стрелкой он
Повернул направо —
Меж приземистых колонн —
Первая застава.

Тотчас все на карандаш:
Имя, номер, дату.
— Аттестат в каптерку сдашь,
Говорят солдату.

Удивлен весьма солдат:
— Ведь само собою —
Не положен аттестат
Нам на поле боя.
Раз уж я отдал концы —
Не моя забота.

— Все мы, братец, мертвецы,
А порядок — вот он.
Для того ведем дела
Строго — номер в номер,-
Чтобы ясность тут была,
Правильно ли помер.
Ведь случалось иногда —
Рана несмертельна,
А его зашлют сюда,
С ним возись отдельно.
Помещай его сперва
В залу ожиданья…
(Теркин мельком те слова
Принял во вниманье.)

— Ты понятно, новичок,
Вот тебе и дико.
А без формы на учет
Встань у нас поди-ка.

Но смекнул уже солдат:
Нет беды великой.
То ли, се ли, а назад
Вороти поди-ка.

Осмелел, воды спросил:
Нет ли из-под крана?
На него, глаза скосив,
Посмотрели странно.

Да вдобавок говорят,
Усмехаясь криво:
— Ты еще спросил бы, брат,
На том свете пива…

И довольны все кругом
Шуткой той злорадной.
Повернул солдат кру-гом:
— Будьте вы неладны…
Позади Учетный стол,
Дальше — влево стрелки.
Повернул налево — стоп,
Смотрит:
Стол проверки.
И над тем уже Столом —
Своды много ниже,
Свету меньше, а кругом —
Полки, сейфы, ниши;
Да шкафы, да вертлюги
Сзади, как в аптеке;
Книг толстенных корешки,
Папки, картотеки.
И решеткой обнесен
Этот Стол кромешный
И кромешный телефон
(Внутренний, конечно).

И доносится в тиши
Точно вздох загробный:
— Авто-био опиши
Кратко и подробно…

Поначалу на рожон
Теркин лезть намерен:
Мол, в печати отражен,
Стало быть, проверен.

— Знаем: «Книга про бойца».
— Ну так в чем же дело?
— «Без начала, без конца» —
Не годится в «Дело».
— Но поскольку я мертвец…
— Это толку мало.
— …То не ясен ли конец?
— Освети начало.

Уклоняется солдат:
— Вот еще обуза.
Там же в рифму все подряд,
Автор — член союза…

— Это — мало ли чего,
Той ли меркой мерим.
Погоди, и самого
Автора проверим…

Видит Теркин, что уж тут
И беда, пожалуй:
Не напишешь, так пришьют
От себя начало.

Нет уж, лучше, если сам.
И у спецконторки,
Примостившись, написал
Авто-био Теркин.

x x x

По графам: вопрос — ответ.
Начал с предков — кто был дед.
«Дед мой сеял рожь, пшеницу,
Обрабатывал надел.
Он не ездил за границу,
Связей также не имел.
Пить — пивал. Порой без шапки
Приходил, в сенях шумел.
Но, помимо как от бабки,
Он взысканий не имел.
Не представлен был к награде,
Не был дед передовой.
И отмечу правды ради —
Не работал над собой.
Уклонялся.
И постольку
Близ восьмидесяти лет
Он не рос уже нисколько,
Укорачивался дед…»

x x x

Так и далее — родных
Отразил и близких,
Всех, что числились в живых
И посмертных списках.

Стол проверки бросил взгляд
На его работу:
— Расписался? То-то, брат.
Следующий — кто там?

Впрочем, стой,- перелистал,
Нет ли где помарок.
— Фотокарточки представь
В должных экземплярах…
Докажи тому Столу:
Что ж, как не запасся,
Как за всю войну в тылу
Не был ты ни часа.
— До поры была со мной
Карточка из дома —
Уступить пришлось одной,
Скажем так, знакомой…
Но суров закон Стола,
Голос тот усопший:
— Это личные дела,
А порядок общий.

И такого никогда
Не знавал при жизни —
Слышит:
— Палец дай сюда,
Обмакни да тисни.

Передернуло всего,
Но махнул рукою.
— Палец? Нате вам его.
Что еще другое?..

Вышел Теркин на простор
Из-за той решетки.
Шаг, другой — и вот он, Стол
Медсанобработки.
Подошел — не миновать
Предрешенной встречи.
И, конечно же, опять
Не был обеспечен.

Не подумал, сгоряча
Протянувши ноги,
Что без подписи врача
В вечность нет дороги;

Что и там они, врачи,
Всюду наготове
Относительно мочи
И солдатской крови.

Ахнул Теркин:
— Что за черт,
Что за постановка:
Ну как будто на курорт
Мне нужна путевка!
Сколько всяческой возни
В их научном мире.

Вдруг велят:
— А ну, дыхни,
Рот разинь пошире.
Принимал?
— Наоборот. —
И со вздохом горьким:
— Непонятный вы народ, —
Усмехнулся Теркин.

— Кабы мне глоток-другой
При моем раненье,
Я бы, может, ни ногой
В ваше заведенье…

x x x

Но солдат — везде солдат:
То ли, се ли — виноват.
Виноват, что в этой фляге
Не нашлось ни капли влаги, —
Старшина был скуповат,
Не уважил — виноват.

Виноват, что холод жуткий
Жег тебя вторые сутки,
Что вблизи упал снаряд,
Разорвался — виноват.
Виноват, что на том свете
За живых мертвец в ответе.

Но молчи, поскольку — тлен,
И терпи волынку.
Пропустили сквозь рентген
Всю его начинку.

Не забыли ничего
И науки ради
Исписали на него
Толстых три тетради.

Молоточком — тук да тук,
Хоть оно и больно,
Обстучали все вокруг —
Чем-то недовольны.

Рассуждают — не таков
Запах. Вот забота:
Пахнет парень табаком
И солдатским потом.

Мол, покойник со свежа
Входит в норму еле,
Словно там еще душа
Притаилась в теле.

Но и полных данных нет,
Снимок, что ль, нечеткий.
— Приготовься на предмет
Общей обработки.

— Баня? С радостью туда,
Баня — это значит
Перво-наперво — вода.
— Нет воды горячей.
— Ясно! Тот и этот свет
В данном пункте сходны.
И холодной тоже нет?
— Нету. Душ безводный.

— Вот уж это никуда! —
Возмутился Теркин.
— Здесь лишь мертвая вода.
— Ну, давайте мертвой.

— Это — если б сверху к нам,
Поясняет некто, —
Ты явился по частям,
То есть некомплектно.
Мы бы той тебя водой
Малость покропили,
Все детали меж собой
В точности скрепили.
И готов — хоть на парад —
Ты во всей натуре…
Приступай давай, солдат,
К общей процедуре.

Снявши голову, кудрей
Не жалеть, известно.
— Ах, валяйте, да скорей,
Мне бы хоть до места…

Раз уж так пошли дела,
Не по доброй воле,
Теркин ищет хоть угла
В мрачной той юдоли.

С недосыпу на земле,
Хоть как есть, в одеже,
Отоспаться бы в тепле —
Ведь покой положен.

Вечный, сказано, покой —
Те слова не шутки.
Ну, а нам бы хоть какой,
Нам бы хоть на сутки.

Впереди уходят вдаль,
В вечность коридоры —
Того света магистраль,-
Кверху семафоры.

И видны за полверсты,
Чтоб тебе не сбиться,
Указателей персты,
Надписи, таблицы…

Строгий свет от фонарей,
Сухость в атмосфере.
А дверей — не счесть дверей,
И какие двери!

Все плотны, заглушены
Способом особым,
Выступают из стены
Вертикальным гробом.

И какую ни открой —
Ударяет сильный,
Вместе пыльный и сырой,
Запах замогильный.

И у тех, что там сидят,
С виду как бы люди,
Означает важный взгляд:
«Нету. И не будет».

Теркин мыслит: как же быть,
Где искать начало?
«Не мешай руководить!» —
Надпись подсказала.

Что тут делать? Наконец
Набрался отваги —
Шасть к прилавку, где мертвец
Подшивал бумаги.

Мол, приписан к вам в запас
Вечный — и поскольку
Нахожусь теперь у вас,
Мне бы, значит, койку…

Взглядом сонным и чужим
Тот солдата смерил,
Пальцем — за ухо — большим
Указал на двери
В глубине.
Солдат — туда,
Потянул за ручку.
Слышит сзади:
— Ах, беда
С этою текучкой…

Там за дверью первый стол,-
Без задержки следуй —
Тем же, за ухо, перстом
Переслал к соседу.

И вели за шагом шаг
Эти знаки всуе,
Без отрыва от бумаг
Дальше указуя.

Но в конце концов ответ
Был членораздельный:
— Коек нет. Постели нет.
Есть приклад постельный.
— Что приклад? На кой он ляд?
Как же в этом разе?
— Вам же ясно говорят:
Коек нет на базе.
Вам же русским языком…
Простыни в просушке.
Может выдать целиком
Стружки
Для подушки.

Соответственны слова
Древней волоките:
Мол, не сразу и Москва,
Что же вы хотите?

Распишитесь тут и там,
Пропуск ваш отмечен.
Остальное — по частям.
— Тьфу ты! — плюнуть нечем.

Смех и грех: навек почить,
Так и то на деле
Было б легче получить
Площадь в жилотделе.

Да притом, когда б живой
Слышал речь такую,
Я ему с его «Москвой»
Показал другую.

Я б его за те слова
Спосылал на базу.
Сразу ль, нет ли та «Москва»,
Он бы понял сразу!

Я б ему еще вкатил
По гвардейской норме,
Что такое фронт и тыл —
Разъяснил бы в корне…

И уже хотел уйти,
Вспомнил, что, пожалуй,
Не мешало б занести
Вывод в книгу жалоб.

Но отчетлив был ответ
На вопрос крамольный:
— На том свете жалоб нет,
Все у нас довольны.

Книги незачем держать, —
Ясность ледяная.
— Так, допустим. А печать —
Ну хотя б стенная?

— Как же, есть.
Пройти пустяк —
За угол направо.
Без печати — как же так,
Только это зря вы…

Ладно.
Смотрит — за углом —
Орган того света.
Над редакторским столом —
Надпись: «Гробгазета».

За столом — не сам, так зам, —
Нам не все равно ли, —
— Я вас слушаю, — сказал,
Морщась, как от боли.

Полон доблестных забот,
Перебил солдата:
— Не пойдет. Разрез не тот.
В мелком плане взято.

Авторучкой повертел.
— Да и места нету.
Впрочем, разве что в Отдел
Писем без ответа…

И в бессонный поиск свой
Вникнул снова с головой.

Весь в поту, статейки правит,
Водит носом взад-вперед:
То убавит, то прибавит,
То свое словечко вставит,
То чужое зачеркнет.
То его отметит птичкой,
Сам себе и Глав и Лит,
То возьмет его в кавычки,
То опять же оголит.

Знать, в живых сидел в газете,
Дорожил большим постом.
Как привык на этом свете,
Так и мучится на том.

Вот притих, уставясь тупо,
Рот разинут, взгляд потух.
Вдруг навел на строчки лупу,
Избоченясь, как петух.

И последнюю проверку
Применяя, тот же лист
Он читает снизу кверху,
А не только сверху вниз.
Верен памятной науке,
В скорбной думе морщит лоб.

Попадись такому в руки
Эта сказка — тут и гроб!
Он отечески согретым
Увещаньем изведет.
Прах от праха того света,
Скажет: что еще за тот?

Что за происк иль попытка
Воскресить вчерашний день,
Неизжиток
Пережитка
Или тень на наш плетень?
Впрочем, скажет, и не диво,
Что избрал ты зыбкий путь.
Потому — от коллектива
Оторвался — вот в чем суть.

Задурил, кичась талантом, —
Да всему же есть предел,-
Новым, видите ли, Дантом
Объявиться захотел.

Как же было не в догадку —
Просто вызвать на бюро
Да призвать тебя к порядку,
Чтобы выправил перо.

Чтобы попусту бумагу
На авось не тратил впредь:
Не писал бы этак с маху —
Дал бы планчик просмотреть.

И без лишних притязаний
Приступал тогда к труду,
Да последних указаний
Дух всегда имел в виду.

Дух тот брал бы за основу
И не ведал бы прорух…

Тут, конечно, автор снова
Возразил бы:
— Дух-то дух.
Мол, и я не против духа,
В духе смолоду учен.
И по части духа —
Слуха,
Да и нюха —
Не лишен.

Но притом вопрос не праздный
Возникает сам собою:
Ведь и дух бывает разный —
То ли мертвый, то ль живой.
За свои слова в ответе
Я недаром на посту:
Мертвый дух на этом свете
Различаю за версту.
И не той ли метой мечен
Мертвых слов твоих набор.
Что ж с тобой вести мне речи —
Есть с живыми разговор!

Проходите без опаски
За порог открытой сказки
Вслед за Теркиным моим —
Что там дальше — поглядим.

Помещенья вроде ГУМа —
Ходишь, бродишь, как дурной.
Только нет людского шума —
Всюду вечный выходной.

Сбился с ног, в костях ломота,
Где-нибудь пристать охота.

x x x

Галереи — красота,
Помещений бездна,
Кабинетов до черта,
А солдат без места.

Знать не знает, где привал
Маеты бессонной,
Как тот воин, что отстал
От своей колонны.

Догони — и с плеч гора,
Море по колено.
Да не те все номера,
Знаки и эмблемы.

Неизвестных столько лиц,
Все свои, все дома.
А солдату — попадись
Хоть бы кто знакомый.

Всем по службе недосуг,
Смотрят, не вникая…
И не ждал, не думал — вдруг
Встреча. Да какая!

В двух шагах перед тобой
Друг-товарищ фронтовой.

Тот, кого уже и встретить
Ты не мог бы в жизни сей.
Но и там — и на том свете —
Тоже худо без друзей…

Повстречал солдат солдата,
Друга памятных дорог,
С кем от Бреста брел когда-то,
Пробираясь на восток.

С кем расстался он, как с другом
Расстается друг-солдат,
Второпях — за недосугом
Совершить над ним обряд.

Не посетуй, что причалишь
К месту сам, а мне — вперед.
Не прогневайся, товарищ.
И не гневается тот.

Только, может, в миг прощальный,
Про себя, живой солдат
Тот безропотно-печальный
И уже нездешний, дальний,
Протяженный в вечность взгляд
Навсегда в душе отметит,
Хоть уже дороги врозь…

— Друг-товарищ, на том свете —
Вот где встретиться пришлось…

Вот он — в блеклой гимнастерке
Без погон —
Из тех времен.
«Значит, все, — подумал Теркин, —
Я — где он.
И все — не сон».

— Так-то брат… —
Слова излишни.
Поздоровались. Стоят.
Видит Теркин: друг давнишний
Встрече как бы и не рад.

По какой такой причине —
На том свете ли обвык
Или, может, старше в чине
Он теперь, чем был в живых?

— Так-то, Теркин…
— Так, примерно:
Не понять — где фронт, где тыл.
В окруженье — в сорок первом —
Хоть какой, но выход был.

Был хоть запад и восток,
Хоть в пути паек подножный,
Хоть воды, воды глоток!

Отоспись в чащобе за день,
Ночью двигайся. А тут?
Дай хоть где-нибудь присядем —
Ноги в валенках поют…

Повернули с тротуара
В глубь задворков за углом,
Где гробы порожней тарой
Были свалены на слом.

Размещайся хоть на дневку,
А не то что на привал.
— Доложи-ка обстановку,
Как сказал бы генерал.

Где тут линия позиций, —
Жаль, что карты нет со мной,
Ну, хотя б-в каких границах
Расположен мир иной?..

— Генерал ты больно скорый,
Уточнился бы сперва:
Мир иной — смотря который, —
Как-никак их тоже два.

И от ног своих разутых,
От портянок отвлечен,
Теркин — тихо:
— Нет, без шуток?..—
Тот едва пожал плечом.

— Ты-то мог не знать — заглазно.
Есть тот свет, где мы с тобой,
И конечно, буржуазный
Тоже есть, само собой.

Всяк свои имеет стены
При совместном потолке.
Два тех света, две системы,
И граница на замке.

Тут и там свои уставы
И, как водится оно,—
Все иное — быт и нравы…
— Да не все ли здесь равно?

— Нет, брат,— все тому подобно,
Как и в жизни — тут и там.
— Но позволь: в тиши загробной
Тоже — труд, и капитал,
И борьба, и все такое?..

— Нет, зачем. Какой же труд,
Если вечного покоя
Обстановка там и тут.

— Значит, как бы в обороне
Загорают — тут и там?
— Да. И, ясно, прежней роли
Не играет капитал.

Никакой ему лазейки,
Вечность вечностью течет.
Денег нету ни копейки,
Капиталу только счет.

Ну, а в части распорядка —
Наш подъем — для них отбой,
И поверка, и зарядка
В разный срок, само собой.

Вот и все тебе известно,
Что у нас и что у них.

— Очень, очень интересно…-
Теркин в горести поник.

— Кто в иную пору прибыл,
Тот как хочешь, а по мне —
Был бы только этот выбор,-
Я б остался на войне.

На войне о чем хлопочешь?
Ждешь скорей ее конца.
Что там слава или почесть
Без победы для бойца.

Лучше нет — ее, победу,
Для живых в бою добыть.
И давай за ней по следу,
Как в жару к воде — попить.

Не о смертном думай часе —
В нем ли главный интерес:
Смерть —
Она всегда в запасе,
Жизнь — она всегда в обрез.

— Так ли, друг?
— Молчи, вояка,
Время жизни истекло.
— Нет, скажи: и так, и всяко,
Только нам не повезло.

Не по мне лежать здесь лежнем,
Да уж выписан билет.
Ладно, шут с ним, с зарубежным,
Говори про наш тот свет.

— Что ж, вопрос весьма обширен.
Вот что главное усвой:
Наш тот свет в загробном мире —
Лучший и передовой.

И поскольку уготован
Всем нам этак или так,
Он научно обоснован —
Не на трех стоит китах.

Где тут пекло, дым иль копоть
И тому подобный бред?
— Все же, знаешь, сильно топят, —
Вставил Теркин, — мочи нет.

— Да не топят, зря не сетуй,
Так сдается иногда.
Кто по-зимнему одетый
Транспортирован сюда.

Здесь ни холодно, ни жарко —
Ни полена дров, учти.
Точно так же — райских парков
Даже званья не найти.

С басней старой все несходно —
Где тут кущи и сады?
— А нельзя ль простой, природной
Где-нибудь глотнуть воды?

— Забываешь, Теркин, где ты,
Попадаешь в ложный след:
Потому воды и нету,
Что, понятно, спросу нет.

Недалек тот свет соседний,
Там, у них, на старый лад —
Все пустые эти бредни:
Свежесть струй и адский чад.

И запомни, повторяю:
Наш тот свет в натуре дан:
Тут ни ада нет, ни рая,
Тут — наука, там — дурман…

Там у них устои шатки,
Здесь фундамент нерушим,
Есть, конечно, недостатки, —
Но зато тебе — режим.

Там, во-первых, дисциплина
Против нашенской слаба.
И, пожалуйста, картина:
Тут — колонна, там — толпа.

Наш тот свет организован
С полной четкостью во всем:
Распланирован по зонам,
По отделам разнесен.
Упорядочен отменно —
Из конца пройди в конец.
Посмотри:
Отдел военный,
Он, понятно, образец.

Врать привычки не имею,
Ну, а ежели соврал,
Так на местности виднее, —
Поднимайся, генерал…

И в своем строю лежачем
Им предстал сплошной грядой
Тот Отдел, что обозначен
Был армейскою звездой.

Лица воинов спокойны,
Точно видят в вечном сне,
Что, какие были войны,
Все вместились в их войне.

Отгремел их край передний,
Мнится им в безгласной мгле,
Что была она последней,
Эта битва на земле;

Что иные поколенья
Всех пребудущих годов
Не пойдут на пополненье
Скорбной славы их рядов…

— Четкость линий и дистанций,
Интервалов чистота…
А возьми Отдел гражданский —
Нет уж, выправка не та.
Разнобой не скрыть известный —
Тот иль этот пост и вес:
Кто с каким сюда оркестром
Был направлен или без…
Кто с профкомовской путевкой,
Кто при свечке и кресте.
Строевая подготовка
Не на той уж высоте…

Теркин будто бы рассеян, —
Он еще и до войны
Дань свою отдал музеям
Под командой старшины.

Там соха иль самопрялка,
Шлемы, кости, древний кнут,—
Выходного было жалко,
Но иное дело тут.

Тут уж верно — случай редкий
Все увидеть самому.
Жаль, что данные разведки
Не доложишь никому.

Так, дивясь иль брови хмуря,
Любознательный солдат
Созерцал во всей натуре
Тот порядок и уклад.

Ни покоя, мыслит Теркин,
Ни веселья не дано.
Разобрались на четверки
И гоняют в домино.

Вот где самая отрада —
Уж за стол как сел, так сел,
Разговаривать не надо,
Думать незачем совсем.

Разгоняют скукой скуку —
Но таков уже тот свет:
Как ни бьют — не слышно стуку,
Как ни курят — дыму нет.

Ах, друзья мои и братья,
Кто в живых до сей поры,
Дорогих часов не тратьте
Для загробной той игры.

Ради жизни скоротечной
Отложите тот «забой»:
Для него нам отпуск вечный
Обеспечен сам собой…

Миновал костяшки эти,
Рядом — тоже не добро:
Заседает на том свете
Преисподнее бюро.

Здесь уж те сошлись, должно быть,
Кто не в силах побороть
Заседаний вкус особый,
Им в живых изъевший плоть.

Им ни отдыха, ни хлеба,—
Как усядутся рядком,
Ни к чему земля и небо —
Дайте стены с потолком.

Им что вёдро, что ненастье,
Отмеряй за часом час,
Целиком под стать их страсти
Вечный времени запас.

Вот с величьем натуральным
Над бумагами склонясь,
Видно, делом персональным
Занялися — то-то сласть.

Тут ни шутки, ни улыбки —
Мнимой скорби общий тон.
Признает мертвец ошибки
И, конечно, врет при том.

Врет не просто скуки ради,
Ходит краем, зная край.
Как послушаешь — к награде
Прямо с ходу представляй.

Но позволь, позволь, голубчик,
Так уж дело повелось,
Дай копнуть тебя поглубже,
Просветить тебя насквозь.

Не мозги, так грыжу вправить,
Чтобы взмокнул от жары,
И в конце на вид поставить
По условиям игры…

Стой-постой! Видать персону.
Необычный индивид
Сам себе по телефону
На два голоса звонит.

Перед мнимой секретаршей
Тем усердней мечет лесть,
Что его начальник старший —
Это лично он и есть.

И упившись этим тоном,
Вдруг он, голос изменив,
Сам с собою — подчиненным —
Наставительно учтив.

Полон власти несравнимой,
Обращенной вниз, к нулю,
И от той игры любимой
Мякнет он, как во хмелю…

Отвернувшись от болвана
С гордой истовостью лиц,
Обсудить проект романа
Члены некие сошлись.

Этим членам все известно,
Что в романе быть должно
И чему какое место
Наперед отведено.

Изложив свои наметки,
Утверждают по томам.
Нет — чтоб сразу выпить водки,
Закусить — и по домам.

Дальше — в жесткой обороне
Очертил запретный круг
Кандидат потусторонних
Или доктор прахнаук.

В предуказанном порядке
Книжки в дело введены,
В них закладками цитатки
Для него застолблены.

Вперемежку их из книжек
На живую нитку нижет,
И с нее свисают вниз
Мертвых тысячи страниц…

За картиною картина,
Хлопцы дальше держат путь.
Что-то вслух бубнит мужчина,
Стоя в ящике по грудь.

В некий текст глаза упрятал,
Не поднимет от листа.
Надпись: «Пламенный оратор» —
И мочалка изо рта.

Не любил и в жизни бренной
Мой герой таких речей.
Будь ты штатский иль военный,
Дай тому, кто побойчей.

Нет, такого нет порядка,
Речь он держит лично сам.
А случись, пройдет не гладко,
Так не он ее писал.
Все же там, в краю забвенья,
Свой особый есть резон:
Эти длительные чтенья
Укрепляют вечный сон…

Вечный сон. Закон природы.
Видя это все вокруг,
Своего экскурсовода
Теркин спрашивает вдруг:

— А какая здесь работа,
Чем он занят, наш тот свет?
То ли, се ли — должен кто-то
Делать что-то?
— То-то — нет.

В том-то вся и закавыка
И особый наш уклад,
Что от мала до велика
Все у нас руководят.

— Как же так — без производства,
Возражает новичок,—
Чтобы только руководство?
— Нет, не только. И учет.

В том-то, брат, и суть вопроса,
Что темна для простаков:
Тут ни пашни, ни покоса,
Ни заводов, ни станков.
Нам бы это все мешало —
Уголь, сталь, зерно, стада…

— Ах, вот так! Тогда, пожалуй,
Ничего. А то беда.
Это вроде как машина
Скорой помощи идет:
Сама режет, сама давит,
Сама помощь подает.

— Ты, однако, шутки эти
Про себя, солдат, оставь.
— Шутки!
Сутки на том свете —
Даже к месту не пристал.

Никому бы не мешая,
Без бомбежки да в тепле
Мне поспать нужда большая
С недосыпу на земле.

— Вот чудак, ужели трудно
Уяснить простой закон:
Так ли, сяк ли — беспробудный
Ты уже вкушаешь сон.
Что тебе привычки тела?
Что там койка и постель?..

— Но зачем тогда отделы,
И начальства корпус целый,
И другая канитель?

Тот взглянул на друга хмуро,
Головой повел:
— Нельзя.
— Почему?
— Номенклатура,—
И примолкнули друзья.

Теркин сбился, огорошен
Точно словом нехорошим.

x x x

Все же дальше тянет нить,
Развивая тему:
— Ну, хотя бы сократить
Данную Систему?
Поубавить бы чуток,
Без беды при этом…

— Ничего нельзя, дружок.
Пробовали. Где там!

Кадры наши, не забудь,
Хоть они лишь тени,
Кадры заняты отнюдь
Не в одной Системе.

Тут к вопросу подойти —
Шутка не простая:
Кто в Системе, кто в Сети —
Тоже Сеть густая.

Да помимо той Сети,
В целом необъятной,
Cколько в Органах — сочти!
— В Органах — понятно.
— Да по всяческим Столам
Список бесконечный,
В Комитете по делам
Перестройки Вечной…

Ну-ка, вдумайся, солдат,
Да прикинь, попробуй:
Чтоб убавить этот штат —
Нужен штат особый.

Невозможно упредить,
Где начет, где вычет.
Словом, чтобы сократить,
Нужно увеличить…

Теркин под локоть дружка
Тронул осторожно:
— А какая все тоска,
Просто невозможно.
Ни заботы, ни труда,
А тоска — нет мочи.
Ночь-то — да. А день куда?
— Тут ни дня, ни ночи.

Позабудь, само собой,
О зиме и лете.
— Так, похоже, мы с тобой
На другой планете?

— Нет, брат. Видишь ли, тот свет
Данный мир забвенный,
Расположен вне планет
И самой Вселенной.

Дислокации иной —
Ясно?
— Как не ясно:
То ли дело под луной
Даже полк запасный.
Там — хоть норма голодна
И гоняют лихо,
Но покамест есть война —
Виды есть на выход.

— Пообвыкнешь, новичок,
Будет все терпимо:
Как-никак — оклад, паек
И табак без дыма…

Теркин слышит, не поймет —
Вроде, значит, кормят?
— А паек загробный тот
По какой же норме?

— По особой. Поясню
Постановку эту:
Обозначено в меню,
А в натуре нету.

— Ах, вот так… — Глядит солдат,
Не в догадку словно.
— Ну, еще точней, оклад
И паек условный.

На тебя и на меня
Числятся в расходе.
— Вроде, значит, трудодня?
— В некотором роде…

Все по форме: распишись —
И порядок полный.
— Ну, брат, это же — не жизнь!
— Вон о чем ты вспомнил.
Жизнь! И слушать-то чудно:
Ведь в загробном мире
Жизни быть и не должно,-
Дважды два — четыре…

x x x

И на Теркина солдат
Как-то сбоку бросил взгляд.
Так-то близко, далеко ли
Новый видится квартал.
Кто же там во власть покоя
Перед вечностью предстал?

— Любопытствуешь?
— Еще бы.
Постигаю мир иной.
— Там отдел у нас Особый,
Так что — лучше стороной…

— Посмотреть бы тоже ценно.
— Да нельзя, поскольку он
Ни гражданским, ни военным
Здесь властям не подчинен.

— Что ж. Особый есть Особый.
И вздохнув, примолкли оба.

x x x

…Там — рядами по годам
Шли в строю незримом
Колыма и Магадан,
Воркута с Нарымом.

За черту из-за черты,
С разницею малой,
Область вечной мерзлоты
В вечность их списала.

Из-за проволоки той
Белой-поседелой —
С их особою статьей,
Приобщенной к делу…

Кто, за что, по воле чьей —
Разберись, наука.
Ни оркестров, ни речей,
Вот уж где — ни звука…

Память, как ты ни горька,
Будь зарубкой на века!

x x x

— Кто же все-таки за гробом
Управляет тем Особым?

— Тот, кто в этот комбинат
Нас послал с тобою.
С чьим ты именем, солдат,
Пал на поле боя.
Сам не помнишь? Так печать
Донесет до внуков,
Что ты должен был кричать,
Встав с гранатой. Ну-ка?

— Без печати нам с тобой
Знато-перезнато,
Что в бою — на то он бой —
Лишних слов не надо.

Что вступают там в права
И бывают кстати
Больше прочих те слова,
Что не для печати…

Так идут друзья рядком.
Вволю места думам
И под этим потолком,
Сводчатым, угрюмым.

Теркин вовсе помрачнел.
— Невдомек мне словно,
Что Особый ваш Отдел
За самим Верховным.

— Все за ним, само собой,
Выше нету власти.
— Да, но сам-то он живой?
— И живой. Отчасти.

Для живых родной отец,
И закон, и знамя,
Он и с нами, как мертвец,—
С ними он и с нами.

Устроитель всех судеб,
Тою же порою
Он в Кремле при жизни склеп
Сам себе устроил.

Невдомек еще тебе,
Что живыми правит,
Но давно уж сам себе
Памятники ставит…

Теркин шапкой вытер лоб —
Сильно топят все же,—
Но от слов таких озноб
Пробежал по коже.

И смекает голова,
Как ей быть в ответе,
Что слыхала те слова,
Хоть и на том свете.

Да и мы о том, былом,
Речь замнем покамест,
Чтоб не быть иным числом,
Задним, — смельчаками…

Слишком памятны черты
Власти той безмерной…

— Теркин, знаешь ли, что ты
Награжден посмертно?
Ты — сюда с передовой,
Орден следом за тобой.

К нам приписанный навеки,
Ты не знал наверняка,
Как о мертвом человеке
Здесь забота велика.

Доложился — и порядок,
Получай, задержки нет.

— Лучше все-таки награда
Без доставки на тот свет.

Лучше быть бы ей в запасе
Для иных желанных дней:
Я бы даже был согласен
И в Москву скатать за ней.

Так и быть уже. Да что там!
Сколько есть того пути
По снегам, пескам, болотам
С полной выкладкой пройти.

То ли дело мимоходом
Повстречаться с той Москвой,
Погулять с живым народом,
Да притом, что сам живой.

Ждать хоть год, хоть десять кряду,
Я б живой не счел за труд.
И пускай мне там награду
Вдвое меньшую дадут…

Или вовсе скажут: рано,
Не видать еще заслуг.
Я оспаривать не стану.
Я — такой. Ты знаешь, друг.

Я до почестей не жадный,
Хоть и чести не лишен…
— Ну, расчувствовался. Ладно.
Без тебя вопрос решен.
Как ни что, а все же лестно
Нацепить ее на грудь.

— Но сперва бы мне до места
Притулиться где-нибудь.

— Ах, какое нетерпенье,
Да пойми — велик заезд:
Там, на фронте, наступленье,
Здесь нехватка спальных мест.

Ты, однако, не печалься,
Я порядок наведу,
У загробного начальства
Я тут все же на виду.

Словом, где-нибудь приткнемся.
Что смеешься?
— Ничего.
На том свете без знакомства
Тоже, значит, не того?

Отмахнулся друг бывалый:
Мол, с бедой ведем борьбу.
— А еще тебе, пожалуй,
Поглядеть бы не мешало
В нашу стереотрубу.

— Это что же ты за диво
На утеху мне сыскал?
— Только — для загробактива,
По особым пропускам…

Нет, совсем не край передний,
Не в дыму разрывов бой,—
Целиком тот свет соседний
За стеклом перед тобой.

В четкой форме отраженья
На вопрос прямой ответ —
До какого разложенья
Докатился их тот свет.

Вот уж точно, как в музее —
Что к чему и что почем.
И такие, брат, мамзели,
То есть — просто нагишом…

Теркин слышит хладнокровно,
Даже глазом не повел.
— Да. Но тоже весь условный
Этот самый женский пол?..

И опять тревожным взглядом
Тот взглянул, шагая рядом.

x x x

— Что условный — это да,
Кто же спорит с этим,
Но позволь и мне тогда
Кое-что заметить.

Я подумал уж не раз,
Да смолчал, покаюсь:
Не условный ли меж нас
Ты мертвец покамест?

Посмотрю — ни дать ни взять,
Все тебе охота,
Как в живых, то пить, то спать,
То еще чего-то…
— Покурить! — И за кисет
Ухватился Теркин:
Не занес ли на тот свет
Чуточку махорки?

По карманным уголкам
Да из-за подкладки —
С хлебной крошкой пополам —
Выгреб все остатки.

Затянулся, как живой,
Той наземной, фронтовой,
Той надежной, неизменной,
Той одной в страде военной,
В час грозы и тишины —
Вроде старой злой жены,
Что иных тебе дороже —
Пусть красивей, пусть моложе
(Да от них и самый вред,
Как от легких сигарет).

Угощаются взаимно
Разным куревом дружки.
Оба — дымный
И бездымный
Проверяют табаки.

Теркин — строгий дегустатор,
Полной мерой раз и два
Потянул, вернул остаток
И рукой махнул:
— Трава.
На-ко нашего затяжку.
Друг закашлялся:
— Отвык.
Видно, вправду мертвым тяжко,
Что годится для живых…

— Нет, а я оттуда выбыл,
Но и здесь, в загробном сне,—
То, чего не съел, не выпил,—
Не дает покоя мне.

Не добрал, такая жалость,
Там стаканчик, там другой.
А закуски той осталось —
Ах ты, сколько — да какой!

За рекой Угрой в землянке —
Только сел, а тут «в ружье!» —
Не доел консервов банки,
Так и помню про нее.

У хозяйки белорусской
Не доел кулеш свиной.
Правда, прочие нагрузки,
Может быть, тому виной.

А вернее — сам повинен:
Нет — чтоб время не терять —
И того не споловинил,
Что до крошки мог прибрать.

Поддержать в пути здоровье,
Как тот путь бывал ни крут,
Зная доброе присловье:
На том свете не дадут…

Тут, встревожен не на шутку,
Друг прервал его:
— Минутку!..

x x x

Докатился некий гул,
Задрожали стены.
На том свете свет мигнул,
Залились сирены.

Прокатился долгий вой
Над глухим покоем…

Дали вскорости отбой.
— Что у вас такое?

— Так и быть — скажу тебе,
Но держи в секрете:
Это значит, что ЧП
Нынче на том свете.

По тревоге розыск свой
Подняла Проверка:
Есть опасность, что живой
Просочился сверху.

Чтобы дело упредить,
Срочное заданье:
Ну… изъять и поместить
В зале ожиданья.

Запереть двойным замком,
Подержать негласно,
Полноценным мертвяком
Чтобы вышел.
— Ясно.

— И по-дружески, любя,
Теркин, будь уверен —
Я дурного для тебя
Делать не намерен.

Но о том, что хочешь жить,
Дружба, знаешь, дружбой,
Я обязан доложить…
— Ясно….
— …куда нужно.

Чуть ли что — меня под суд.
С места же сегодня…
— Так. Боишься, что пошлют
Дальше преисподней?

— Все ты шутки шутишь, брат,
По своей ухватке.
Фронта нет, да есть штрафбат,
Органы в порядке.

Словом, горе мне с тобой,—
Ну какого черта
Бродишь тут, как чумовой,
Беспокоишь мертвых.

Нет — чтоб вечности служить
С нами в тесной смычке,—
Всем в живых охота жить.
— Дело, брат, в привычке.

— От привычек отвыкай,
Опыт расширяя,
У живых там, скажешь,— рай?
— Далеко до рая.— То-то!
— То-то, да не то ж.
— До чего упрямый.
Может, все-таки дойдешь
В зале в этой самой?

— Не хочу.
— Хотеть — забудь.
Да и толку мало:
Все равно обратный путь
Повторять сначала.

— До поры зато в строю —
Хоть на марше, хоть в бою.

Срок придет, и мне травою
Где-то в мире прорасти.
Но живому — про живое,
Друг бывалый, ты прости.

Если он не даром прожит,
Тыловой ли, фронтовой —
День мой вечности дороже,
Бесконечности любой.

А еще сознаться можно,
Потому спешу домой,
Чтоб задачей неотложной
Загорелся автор мой.

Пусть со слов моих подробно
Отразит он мир загробный,
Все по правде. А приврет —
Для наглядности подсобной —
Не беда. Наоборот.

С доброй выдумкою рядом
Правда в целости жива.
Пушки к бою едут задом,-
Это верные слова…

Так что, брат, с меня довольно
До пребудущих времен.
— Посмотрю — умен ты больно!
— А скажи, что не умен?

Прибедняться нет причины:
Власть Советская сама
С малых лет уму учила —
Где тут будешь без ума?

На ходу снимала пробу,
Как усвоил курс наук.
Не любила ждать особо,
Если понял что не вдруг.

Заложила впредь задатки
Дело видеть без очков,
В умных нынче нет нехватки,
Поищи-ка дураков.

— Что искать — у нас избыток
Дураков — хоть пруд пруди,
Да каких еще набитых —
Что в Системе, что в Сети…

— А куда же их, примерно,
При излишестве таком?
— С дураками планомерно
Мы работу здесь ведем.

Изучаем досконально
Их природу, нравы, быт,
Этим делом специальный
Главк у нас руководит.

Дуракам перетасовку
Учиняет на постах.
Посылает на низовку,
Выявляет на местах.

Тех туда, а тех туда-то —
Четкий график наперед.
— Ну, и как же результаты?
— Да ведь разный есть народ.

От иных запросишь чуру —
И в отставку не хотят.
Тех, как водится, в цензуру —
На повышенный оклад.

А уж с этой работенки
Дальше некуда спешить…
Все же — как решаешь, Теркин?
— Да как есть: решаю жить.

— Только лишняя тревога.
Видел, что за поезда
Неизменною дорогой
Направляются сюда?

Все сюда, а ты обратно,
Да смекни — на чем и как?
— Поезда сюда, понятно,
Но отсюда — порожняк?

— Ни билетов, ни посадки
Нет отсюда «на-гора».
— Тормозные есть площадки,
Есть подножки, буфера…

Или память отказала,
Позабыл в загробном сне,
Как в атаку нам, бывало,
Доводилось на броне?

— Трудно, Теркин, на границе,
Много легче путь сюда…
— Без труда, как говорится,
Даже рыбку из пруда…

А к живым из края мертвых —
На площадке тормозной —
Это что — езда с комфортом,—
Жаль, не можешь ты со мной
Бросить эту всю халтуру
И домой — в родную часть.

— Да, но там в номенклатуру
Мог бы я и не попасть.
Занимая в преисподней
На сегодня видный пост,
Там-то что я на сегодня?
Стаж и опыт — псу под хвост?..
Вместе без году неделя,
Врозь на вечные века…

И внезапно из тоннеля —
Вдруг — состав порожняка.

Вмиг от грохота и гула
Онемело все вокруг…
Ах, как поручни рвануло
Из живых солдатских рук;
Как хватало мертвой хваткой
Изо всех загробных сил!
Но с подножки на площадку
Теркин все-таки вступил.

Долей малой перевесил
Груз, тянувший за шинель.
И куда как бодр и весел,
Пролетает сквозь тоннель.

Комендант иного мира
За охраной суетной
Не заметил пассажира
На площадке тормозной.

Да ему и толку мало:
Порожняк и порожняк.
И прощальный генералу
Теркин ручкой сделал знак.

Дескать, что кому пригодней.
На себя ответ беру,
Рад весьма, что в преисподней
Не пришелся ко двору.

И как будто к нужной цели
Прямиком на белый свет,
Вверх и вверх пошли тоннели
В гору, в гору. Только — нет!

Чуть смежил глаза устало,
И не стало в тот же миг
Ни подножки, ни состава —
На своих опять двоих.

Вот что значит без билета,
Невеселые дела.
А дорога с того света
Далека еще была.

Поискал во тьме руками,
Чтоб на ощупь по стене…
И пошло все то кругами,
От чего кричат во сне…

Там в страде невыразимой,
В темноте — хоть глаз коли —
Всей войны крутые зимы
И жары ее прошли.

Там руин горячий щебень
Бомбы рушили на грудь,
И огни толклися в небе,
Заслоняя Млечный Путь.

Там валы, завалы, кручи
Громоздились поперек.
И песок сухой, сыпучий
Из-под ног бессильных тек.

И мороз по голой коже
Драл ножовкой ледяной.
А глоток воды дороже
Жизни, может, был самой.

И до робкого сознанья,
Что забрезжило в пути,—
То не Теркин был — дыханье
Одинокое в груди.

Боль была без утоленья
С темной тяжкою тоской.
Неисходное томленье,
Что звало принять покой…

Но вела, вела солдата
Сила жизни — наш ходатай
И заступник всех верней,—
Жизни бренной, небогатой
Золотым запасом дней.

Как там смерть ни билась круто,
Переменчива борьба,
Час настал из долгих суток,
И настала та минута —
Дотащился до столба.

До границы. Вот застава,
Поперек дороги жердь.
И дышать полегче стало,
И уже сама устала
И на шаг отстала Смерть.

Вот уж дома — только б ноги
Перекинуть через край.
Но не в силах без подмоги,
Пал солдат в конце дороги.
Точка, Теркин. Помирай.

А уж то-то неохота,
Никакого нет расчета,
Коль от смерти ты утек.
И всего-то нужен кто-то,
Кто бы капельку помог.

Так бывает и в обычной
Нашей сутолоке здесь:
Вот уж все, что мог ты лично,
Одолел, да вышел весь.

Даром все — легко ль смириться
Годы мук, надежд, труда…
Был бы бог, так помолиться.
А как нету — что тогда?

Что тогда — в тот час недобрый,
Испытанья горький час?
Человек, не чин загробный,
Человек, тебе подобный,—
Вот кто нужен, кто бы спас…

Смерть придвинулась украдкой,
Не проси — скупа, стара…

И за той минутой шаткой
Нам из сказки в быль пора.

В этот мир живых, где ныне
Нашу службу мы несем…

— Редкий случай в медицине,-
Слышит Теркин, как сквозь сон.

Проморгался в теплой хате,
Простыня — не белый снег,
И стоит над ним в халате
Не покойник — человек.

И хотя вздохнуть свободно
В полный вздох еще не мог,
Чует — жив! Тропой обходной
Из жары, из тьмы безводной
Душу с телом доволок.
Словно той живой, природной,
Дорогой воды холодной
Выпил целый котелок…

Поздравляют с Новым годом.
— Ах, так вот что — Новый год!
И своим обычным ходом
За стеной война идет.

Отдохнуть в тепле не шутка.
Дай-ка, думает, вздремну.

И дивится вслух наука:
— Ай да Теркин! Ну и ну!
Воротился с того света,
Прибыл вновь на белый свет.
Тут уж верная примета:
Жить ему еще сто лет!

x x x

— Точка?
— Вывернулся ловко
Из-под крышки гробовой
Теркин твой.
— Лиха концовка.
— Точка все же с запятой…

— Как же: Теркин на том свете!
— Озорство и произвол:
Из живых и сущих в нети
Автор вдруг его увел.
В мир загробный.

— А постольку
Сам собой встает вопрос:
Почему же не на стройку?
— Не в колхоз?
— И не в совхоз?
— Почему не в цех к мотору?
— Не к мартену?
— Не в забой?
— Даже, скажем, не в контору? —
Годен к должности любой.

— Молодца такой закваски —
В кабинеты — не расчет.
— Хоть в ансамбль грузинской пляски,
Так и там не подведет.

— Прозевал товарищ автор,
Не потрафил в первый ряд —
Двинуть парня в космонавты.
— В космонавты — староват.

— Впору был бы по отваге
И развитию ума.
— В космонавты?
— Нет, в завмаги!
— Ох, запутают.
— Тюрьма…

— Укрепить бы сеть Нарпита.
— Да не худо бы Жилстрой…
— А милиция забыта?
— А пожарник — не герой?..

Ах, читатель, в этом смысле
Одного ты не учел:
Всех тех мест не перечислить,
Где бы Теркин подошел.

Спор о том, чьим быть герою
При наличье стольких свойств,
Возникал еще порою
Меж родами наших войск.

Теркин — тем ли, этим боком —
В жизни воинской своей
Близок был в раскате дней
И с войны могучим богом,
И гремел по тем дорогам
С маршем танковых частей,
И везде имел друзей,
Оставаясь в смысле строгом
За царицею полей.

Потому в солдатском толке,
По достоинствам своим,
Признан был героем Теркин
Как бы общевойсковым…

И совсем не по закону
Был бы он приписан мной —
Вдруг — по ведомству какому
Или отрасли одной.

На него уже управа
Недействительна моя:
Где по нраву —
Там по праву
Выбирает он края.

И не важно, в самом деле,
На каком теперь посту —
В министерстве иль артели
Занимает высоту.
Там, где жизнь, ему привольно,
Там, где радость, он и рад,
Там, где боль, ему и больно,
Там, где битва, он — солдат.
Хоть иные батареи
И калибры встали в строй,
И всему иной покрой…
Автор — пусть его стареет,
Пусть не старится герой!

И такой сюжет для сказки
Я избрал не потому,
Чтобы только без подсказки
Сладить с делом самому.

Я в свою ходил атаку,
Мысль одна владела мной:
Слажу с этой, так со всякой
Сказкой слажу я иной.

И в надежде, что задача
Мне пришлася по плечу,
Я — с чего я книжку начал,
Тем ее и заключу.

Я просил тебя покорно
Прочитать ее сперва.
И теперь твои бесспорны,
А мои — ничто — права.

Не держи теперь в секрете
Ту ли, эту к делу речь.
Мы с тобой на этом свете:
Хлеб-соль ешь,
А правду режь.

Я тебе задачу задал,
Суд любой в расчет беря.
Пушки к бою едут задом —
Было сказано не зря.

«Тёркин на том свете» за 3 минуты. Краткое содержание поэмы Твардовского

Убитый в бою Теркин является на тот свет. Там чисто, похоже на метро. Комендант приказывает Теркину оформляться. Учётный стол, стол проверки, кромешный стол. У Теркина требуют аттестат, требуют фотокарточку, справку от врача. Теркин проходит медсанобработку. Всюду указатели, надписи, таблицы. Жалоб тут не принимают. Редактор «Гробгазеты» не хочет даже слушать Теркина. Коек не хватает, пить не дают…

Теркин встречает фронтового товарища. Но тот как будто не рад встрече. Он объясняет Теркину: иных миров два — наш и буржуазный. И наш тот свет — «лучший и передовой».

Товарищ показывает Теркину Военный отдел, Гражданский. Здесь никто ничего не делает, а только руководят и учитывают. Режутся в домино. «Некие члены» обсуждают проект романа. Тут же — «пламенный оратор». Теркин удивляется: зачем все это нужно? «Номенклатура», — объясняет друг. Друг показывает Особый отдел: здесь погибшие в Магадане, Воркуте, на Колыме… Управляет этим отделом сам кремлёвский вождь. Он ещё жив, но в то же время «с ними и с нами», потому что «при жизни сам себе памятники ставит». Товарищ говорит, что Теркин может получить медаль, которой награждён посмертно. Обещает показать Теркину Стереотрубу: это только «для загробактива». В неё виден соседний, буржуазный тот свет. Друзья угощают друг друга табаком. Теркин — настоящим, а друг — загробным, бездымным. Теркин все вспоминает о земле. Вдруг слышен звук сирены. Это значит — ЧП: на тот свет просочился живой. Его нужно поместить в «зал ожидания», чтобы он стал «полноценным мертвяком». Друг подозревает Теркина и говорит, что должен доложить начальству. Иначе его могут сослать в штрафбат. Он уговаривает Теркина отказаться от желания жить. А Теркин думает, как бы вернуться в мир живых. Товарищ объясняет: поезда везут людей только туда, но не обратно. Теркин догадывается, что обратно идут порожняки. Друг не хочет бежать с ним: дескать, на земле он мог бы и не попасть в номенклатуру. Теркин прыгает на подножку порожняка, его не замечают… Но в какой-то миг исчезли и подножка, и состав. А дорога ещё далека. Тьма, Теркин идёт на ощупь. Перед ним проходят все ужасы войны. Вот он уже на самой границе.

…И тут он слышит сквозь сон: «Редкий случай в медицине». Он в госпитале, над ним — врач. За стенами — война…

Наука дивится Теркину и заключает: «Жить ему ещё сто лет!»

Тёркин на том свете « Мария Парамонова – авторский сайт члена Союза писателей России, поэта, публициста

В этой заметке, продолжающей рассказ о жизни и творчестве Александра Трифоновича Твардовского, я хочу обратиться к его поэме «Теркин на том свете» (1963) — произведению, которое можно отнести к жанру советско-социалистической сатиры.

Тридцати неполных лет —
Любо ли не любо —
Прибыл Теркин
На тот свет,
А на этом убыл.

Поэма «Тёркин на том свете» создавалась Твардовским в 50-х годах XX века, в тот же период, что и книга «За далью – даль». Я рассказывала уже, что идея продолжения «Василия Теркина» буквально висела в воздухе начиная с момента публикации её первых глав. Неужели Твардовский решился спустя столько лет вернуться к теме, сделавшей его невероятно известным? Вот что пишет он сам в своей Автобиографии: «Она (поэма «Тёркин на том свете»), конечно, не является «продолжением «Василия Тёркина» в смысле многочисленных читательских предложений на этот счет, по поводу которых я давал объяснения в «Ответе читателям», хотя и связана с «Книгой про бойца» непосредственно взятым из неё образом героя. Она возникла из иного, главным образом сатирического задания и обращена к некоторым сторонам послевоенной действительности в том духе, как их оценивали ХХ и ХХII съезды нашей партии.»

Считается, что  Твардовский начал работать над «Теркиным на том свете ещё в 1944 году – как над последней главой поэмы, а позже, когда сформировалась концепция новой поэмы, включил в неё исключенные цензурой фрагменты  «Василия Тёркина».

Так что же происходит с Тёркиным в мире ином? Оказавшись в чистом, похожем на метро месте, Теркин сталкивается с бюрократизмом местных обитателей: требуют аттестат, фотокарточку, справку от врача, жалоб не принимают, а редактор «Гробгазеты» не хочет даже слушать Теркина. Теркин встречает фронтового товарища, который объясняет: иных миров два — наш и буржуазный. Конечно же наш тот свет — «лучший и передовой». Товарищ показывает Теркину отделы:  Военный, Гражданский, Особый. В Особом отделе – погибшие в Магадане, Воркуте, на Колыме, а управляет этим отделом сам кремлевский вождь. Он еще жив, но в то же время «с ними и с нами», потому что «при жизни сам себе памятники ставит». Товарищ обещает показать Теркину Стереотрубу, хотя  это только «для загробактива», в которую виден соседний, буржуазный тот свет. А Теркин вспоминает о земле… Вдруг слышится звук сирены, что означает: ЧП, на тот свет просочился живой, которого нужно поместить в «зал ожидания», чтобы он стал «полноценным мертвяком». Это, конечно, Теркин, онхочет вернуться в мир живых. Товарищ объясняет: поезда везут людей только туда, но не обратно, Теркин догадывается, что обратно идут порожняки. Он прыгает на подножку порожняка не замеченным… Но в какой-то момент исчезают и подножка, и состав. Во тьме  Теркин пробирается на ощупь, перед ним – все ужасы войны.  … И он слышит : «Редкий случай в медицине». Тёркин в госпитале, рядом доктор, за стенами война… Наука дивится Теркину и заключает: «Жить ему еще сто лет!»

Вот такая сатира… Не удивительна та реакция, которую вызвала эта поэма. На заседании Секретариата правления Союза писателей обсуждалось опубликованное в журнале «Дружба народов» письмо «читателя», шельмующее поэму Твардовского «Василий Теркин на том свете».  «Новый мир», журнал, которым руководил А. Т. Твардовский, выражал умонастроения «оттепели» и был объектом пристального внимания властей. Но об этом в следующей заметке…

Для тех, кто нуждается в более подробной информации, могу порекомендовать обширную работу Р. Романовой «Александр Твардовский. Труды и дни».

История одной фальшивки (Эпизод борьбы вокруг «Теркина на том свете»).. Стенограмма обсуждения. Публикация и комментарии В. и О. Твардовских

У каждой из поэм А. Твардовского своя судьба, самым тесным образом связанная с узловыми и переломными моментами в жизни страны. Поэма «Теркин на том свете» была подготовлена к печати в 1954 году в канун так называемой оттепели. Явившись за два года до XX съезда с его оценками сталинской эпохи и роли «культа личности», она была обречена на запрещение как «клеветническая» и очернительская. Новый вариант «Теркина на том свете» пробился к читателю на исходе «оттепели», когда решения XX съезда постепенно ревизовались в партийных верхах, где все большее влияние обретали «наследники Сталина».

Уже сама публикация поэмы в «Известиях» (18 августа 1963 года) воспринималась как некое чудо на фоне недавних «исторических встреч» партийного руководства с интеллигенцией в декабре 1962 года и марте 1963 года и июньского Пленума ЦК КПСС по вопросам идеологии. Здесь остро ставилась задача «обеспечить победу идеологии коммунизма», обличались писатели «дегтемазы» и раздавался призыв «привести в порядок все виды идейного оружия». О появлении «Теркина на том свете» в печати Твардовский записал, что оно «даже подготовленным к этому людям представляется невероятным, исключительным, не укладывающимся ни в какой ряд после совещаний и пленума». Так, оценив опубликование поэмы как «событие огромного значения», А. Яшин признавался: «Не все, конечно, для меня понятно: как это получилось? Что это такое?»

Многие читатели тогда задавались теми же вопросами. Александр Трифонович по-своему отвечает на них в дневниковой записи: «Все это событие укладывается в несколько решающих часов и похоже на цепь случайностей, счастливых совпадений». О таких «случайностях» и «совпадениях» рассказано автором в дневнике под непосредственным впечатлением самого события. Оно, впрочем, во многом было подготовлено самим автором, долгое время добивавшимся возможности получить разрешение на публикацию у Первого секретаря ЦК КПСС – единственного, кто мог бы взять это на себя.

Поэма была прочитана Н. С. Хрущеву в августе 1963 года в Пицунде на встрече его с участниками сессии Европейского сообщества писателей, прошедшей в Ленинграде. Прослушав ее, Никита Сергеевич поздравил автора с успехом, решив тем самым вопрос о ее публикации, которую вызвался осуществить редактор «Известий» А. Аджубей – зять Хрущева. Думается, что едва ли не самым «счастливым совпадением» при этом оказалась личная симпатия Хрущева к Твардовскому, отразившаяся позднее и в его воспоминаниях.

«Загробный Теркин», как обозначал иногда поэму Александр Трифонович в дневнике, был одобрен тем же Хрущевым, что стоял во главе ЦК, заклеймившего десятилетие назад это произведение как «пасквиль» на советский строй и снявшего Твардовского с поста редактора «Нового мира» за «идейно-порочную линию» журнала. Поздравительный тост за автора провозглашал в Пицунде А. Сурков – один из инициаторов запрещения поэмы. Отдельное издание «Теркина на том свете» (оказавшееся при советской власти единственным) выпускал Н. Лесючевский (директор издательства «Советский писатель»), в 1954 году советовавший Твардовскому отнестись к этому своему детищу, «как Тарас Бульба отнесся к своему изменнику-сыну, т.е. убить его». Казалось, поэма начинает свой путь к читателю совсем в иных условиях, чем в середине 1950-х годов, когда набор ее был рассыпан.

Но именно с выходом «Теркина на том свете» из печати его автор стал ощущать все большее сходство современной ему политической ситуации с обстановкой, в которой родилась поэма и была пресечена попытка ее опубликования. Разница состояла в том, что тогда никто не осмелился подвергнуть сомнению ее запрет и отставку редактора «Нового мира». Теперь же голоса с критикой поэмы как произведения в идейном смысле сомнительного раздались вслед за ее появлением в «Известиях» и «Новом мире». По сути, оспаривалось решение Первого секретаря ЦК КПСС, давшего путевку в жизнь «загробному Теркину». Приглашение к критике поэмы уже звучало во врезке А. Аджубея к ее тексту: он предрекал, что «сверхнеобычная» встреча читателей с Теркиным вызовет «споры и возражения». «Возражения» весьма оперативно появились в «Октябре», редактируемом В. Кочетовым, где поэма оценивалась как неудача Твардовского. Журнал не касался идейного смысла этой поэтической антиутопии, где по сути представлена модель тоталитарного общества с его системой, сетью, иерархической лестницей, номенклатурой, идеологией. Критика сосредоточилась на образе Теркина, который (и соответственно автор) уличался в неопределенной социальной и идейно-политической позиции.

В свое время редакторы и критики поэмы «Василий Теркин» видели именно в этом уязвимость ее героя. В середине 60-х годов «загробный Теркин» противопоставлялся военному как уступавший ему в социальной активности и политической зрелости.

Редакция газеты, напечатавшая «Теркина на том свете», не могла игнорировать откровенно негативную оценку поэмы, наносившую урон и ее авторитету. В «Известиях» появилась подборка из потока читательских откликов на публикацию. Представив не только восторженные, но и критические оценки поэмы, обозреватель замечал, что она «не может не вызвать различных мнений относительно ее художественных и идейно-эстетических качеств». Автор обзора признавался, что он не на стороне тех, кто «безоговорочно приемлет поэму», но ее огульное отрицание в «Октябре» осуждал.

Несмотря на двойственность такой защиты «Теркина на том свете», его противники спорить с влиятельной тогда газетой напрямую не стали. Они прибегли к способу, для советской печати испытанному, обеспечив нужный «читательский отклик». В N 1 «Дружбы народов» за 1964 год появилось письмо, подписанное врачом из Пензы Б. Механовым, «Атака в одиночку», повторившее доводы критика «Октября» и не соглашавшееся с порицанием его статьи в «Известиях». В письме, написанном как бы от лица простого читателя из глубинки, не причастного к литературному миру, резко отрицательно оценивались и сам замысел поэмы, и его осуществление. Снова к невыгоде героя поэмы он сравнивался с «прежним Теркиным»: «Теркин в новой поэме и живой и как бы не живой… он утратил черты своего характера», поэт «лишил его прежней активности». Не увидел в поэме автор письма и противопоставления «тому свету» «мира нашего, мира живого».

Александру Трифоновичу стала известна история этого «подложного письма». Редакция «Октября», по-видимому, инспирировавшая письмо Б. Механова, не решилась все же вступить в открытую полемику с газетой А. Аджубея. Письмо было передано в «Дружбу народов», где переписано с целью усиления отрицательной характеристики поэмы и ее общественного воздействия. Для этого в Пензу был послан сотрудник журнала А. Богданов, «поработавший» с автором письма. Как соавтор, журналист получил половину следуемого за письмо гонорара, но своей подписи под ним не поставил.

Вся эта акция была проведена главным редактором «Дружбы народов» В. Смирновым без ведома большинства членов редколлегии и не считаясь с несогласием тех, кто был о ней осведомлен. В знак протеста против подобных действий редактора, как и самого письма, оскорбительного для Твардовского по тону, Э. Межелайтис, А. Сурков, Янко Брыль заявили в Секретариат СП СССР о своем выходе из редакционного совета «Дружбы народов». Последствием этих заявлений явилось заседание Секретариата Союза писателей СССР 25 февраля 1964 года, где обсуждалась история фальсифицированного «письма читателя». Публикуемые извлечения из стенограммы обсуждения были сделаны Ю. Буртиным, обнаружившим ее в Центральном архиве Союза писателей СССР (ССП), ныне находящемся в РГАЛИ (Ф. ССП. Оп. 37. Д. 8). Публикуя в «Знамени» Рабочие тетради Твардовского 60-х годов, мы предполагали дать эту сокращенную им стенограмму в приложении к дневнику 1964 года, что не было реализовано.

Между тем, это заседание Секретариата ССП представляет свой интерес как для понимания нравов в литературной среде той поры, так и для уяснения некоторых идейно-политических тенденций, уже дававших о себе знать перед отставкой Хрущева, вполне определенно проявившихся при Л. Брежневе и выразившихся в разгоне «Нового мира».

Текст выступлений секретарей Правления ССП достаточно красноречив и в особых пояснениях не нуждается. Стоит, однако, обратить внимание, как быстро и целенаправленно обсуждение аморального и противозаконного поступка редактора «Дружбы народов» превратилось не в обсуждение даже, а в осуждение поэмы Твардовского и «ошибочной и вредной для советской литературы» линии редактируемого им журнала. Здесь, среди руководства ССП, защитников «Теркина на том свете» и «Нового мира» не нашлось. Одиноко и не очень уверенно прозвучал лишь голос А. Салынского. А. Сурков, выразивший письменный протест против акции «Дружбы народов», заявил лишь, что в «редакционной практике должна быть хотя бы минимальная честность», предусмотрительно оговорившись, что не принадлежит «к апологетам поэмы «Теркин на том свете»».

В отличие от обсуждений в 1954 году первоначального варианта поэмы, сосредоточенных на обличениях в клевете на советский строй, в 1964 году ее критики пошли другим путем. Они предпочли исключить всякие упоминания о сходстве советской действительности с картиной «того света», изображенной поэтом, упрекая автора в неудаче образа главного героя. Снова и снова противопоставляют «загробного Теркина» – военному, восхищаясь боевым духом и энергией этого последнего. Оценки выступавших явно сбивчивы: наряду с отмечаемой остротой поэмы, говорилось, что она устарела.

Смелость выступающих, позволявших себе поправлять Первого секретаря КПСС, одобрившего поэму, на первый взгляд поражает. «Неужели потому, что тов. Хрущеву понравилась эта вещь, то нельзя ее и покритиковать?» – бесстрашно вопрошал В. Смирнов, задавая тон обсуждению. Подобный вопрос никогда не возникал у руководителей ССП в первые годы правления Хрущева. Но в январе 1964 года главе государства оставалось полгода до смещения.

Хорошо информированные о расстановке сил в верхах, наделенные к тому же особым «нюхом и слухом» секретари Правления ССП, по-видимому, уже ощущали, как набирает силу антихрущевская группировка с ее ревизионистскими, сталинистскими тенденциями.

А. Твардовского на заседании Секретариата ССП 25 февраля 1964 года не было. Но «эффект присутствия» его столь же очевиден при чтении стенограммы, сколь и идейная и нравственная несовместимость автора «Теркина на том свете» с теми, кто призван был руководить литературой. «Мне ясна позиция этих кадров, – записал Александр Трифонович в дневнике (27. II. 64), получив информацию о ходе и итогах заседания. – Они последовательны и нерушимы, вопреки тому, что прозвучало на последнем съезде и даже на последнем пленуме ЦК, стоят насмерть за букву и дух былых времен. Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Н. С. <Хрущева>, они молчат, но в душе любуются своей «стойкостью», верят, что «смятение», «смутное время», «вольности», – все это минется, а тот дух, та буква останется».

С этими «кадрами», их формами и методами руководства литературой Твардовскому – поэту и редактору «Нового мира» – пришлось иметь дело еще на протяжении шести лет. И в эти годы, как и в предшествующие 10 лет его редакторства, не было ни единого случая, чтобы Секретариат ССП поддержал «Новый мир», числившийся органом ССП, в его тяжбах с ЦК КПСС или цензурных мытарствах.

В 1970 году Секретариатом ССП, послушно выполнявшим волю ЦК КПСС, редколлегия «Нового мира» была расформирована в целях ее «укрепления», что стало концом журнала Твардовского.

 

СТЕНОГРАММА ОБСУЖДЕНИЯ

«В. А. Смирнов

…Заметка читателя Механова о поэме Твардовского «Теркин на том свете», по моему глубокому убеждению не только как редактора журнала, но и как читателя, – это умное, деликатное, во многом очень верное письмо читателя по поводу поэмы Твардовского, и я не вижу в нем никакого криминала <…>

Все товарищи говорили, что в поэме имеются неудачи и не надо было ее вовсе издавать. А когда читатель высказывает такое свое мнение, то оно может появиться и в журнале. Мне непонятно, почему этого нельзя сделать. Я и сам считаю, что в поэме имеется много неудач. Жалко, что она не была напечатана десять лет назад, когда она действительно прозвучала бы во весь голос, а теперь это уже устаревшие истины. Большой ошибкой является также, что в ней нет сложившегося характера Василия Теркина как боевого, энергичного человека <…> И почему бы об этом прямо не сказать? Что тут криминального? Не будем ли мы повторять некоторые ошибки культа личности, если станем замалчивать такие недочеты? Неужели потому, что тов. Хрущеву понравилась эта вещь, то нельзя ее и покритиковать? <…>

В частности, об этом письме. Я не вижу здесь никакой фальсификации. Когда автор недостаточно квалифицированный, то его подправляют и ему помогают в редакции <…> Мы помогли ему улучшить его письмо, но он и без нас его написал относительно этой поэмы. Мы только немного подправили его письмо, и он с нами согласился <…>

Бросается в глаза, почему редакция взяла из журнала «Октябрь» это письмо. Как будто «Октябрь» это какой-то антисоветский орган. Не знаю, как на это посмотрит редактор этого журнала тов. Кочетов… Журнал правильный. У него могут быть ошибки, но у него вернее позиция, чем у некоторых других <…>

Алексей Александрович##Алексей Александрович Сурков (1899 – 1983) – первый секретарь Правления ССП (1953 – 1959), в 1954 году секретарь партийной группы Правления. В 1960-е годы – член Правления ССП, возглавлял Иностранную комиссию ССП. Герой Соц. Труда (1969). В письме в Секретариат от 13 февраля 1964 года Сурков просил освободить его от участия в редакционном совете журнала «Дружба народов» «по причине крайней перегруженности и потому, что не желает быть соучастником странных редакционных манипуляций», подобных произведенной с письмом Механова. «Очевидно, – писал он, – редакторы «Октября», не отважившись вступить в прямую полемику с «Известиями», переслали «Письмо» <Б. Механова> в Д<ружбу> Н<ародов> в расчете на то, что там, по родству душ, напечатают» (РГАЛИ, Ф.

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Анализ поэмы «Теркин на том свете» Твардовского А.Т.

Сатирическая струя, ощутимая в таких главах книги «За далью — даль», как «Литературный разговор» и «Фронт и тыл» (в образе попутчика «с улыбкой мягко-министерской», рьяно доказывавшего, что именно такие, как он сам, вынесли главную тяжесть войны… в тылу), в полной мере проявилась в поэме «Теркин на том свете» (1954—1963).

Использовав известную в мировой литературе фабулу (недаром выведенный в поэме редактор-перестраховщик негодует на то, что ее автор «новым, видите ли, Дантом объявиться захотел»), Твардовский под видом «мира загробного» сатирически изобразил сложившуюся в тогдашней стране политическую обстановку и засилье бюрократизма.

Еще в «Василии Теркине» упоминалась легенда о гибели героя, который успел пошутить:

— Жаль, — сказал, — что до обеда
Я убитый, натощак.
Неизвестно, мол, ребята,
Отправляясь на тот свет,
Как там, что: без аттестата
Признают нас или нет?

Как в воду глядел! В новой поэме с него спрашивают уже не только продовольственный аттестат: как сквозь строй, должен он пройти Учетный стол, Стол проверки, Стол мед-санобработки, и всюду требуют то анкетное «авто-био», то «фотокарточки… в должных экземплярах», то даже сведения «относительно мочи и солдатской крови» («Ну как будто на курорт мне нужна путевка!» —дивится Теркин).

В поэме «с доброй выдумкою рядом правда в целости жива» — правда о зловещей бюрократической машине, существующей в действительности и стремящейся каменной стеной отгородиться от жизни, людей, их нужд. В сказке, как не раз именует автор свою поэму, реальные явления доведены до гротеска: здесь «от мала до велика все… руководят», им «ни к чему земля и небо — дайте стены с потолком». Местный «старожил» объясняет Теркину:

Тут ни пашни, ни покоса,
Ни заводов, ни станков.
Нам бы это все мешало —
Уголь, сталь, зерно, стада…

В своей критике «того света» Твардовский временами достигает чрезвычайной остроты. Тот же теркинский собеседник рассказывает о диковинном «загробном пайке»: «Обозначено в меню, а в натуре нету». — «Вроде, значит, трудодня?» — восклицает герой, замечая очевидную параллель между «сказкой» и тогдашней колхозной явью. Читатель же мог подумать здесь и о других вещах, существовавших только «в меню», на бумаге (например, свобода слова, печати, собраний, «обозначенная» в «сталинской» конституции). Знаменательны и ответ, полученный Теркиным, когда он возмутился было волокитой: «На том свете жалоб нет. Все у нас довольны», и безрезультатное обращение в «гробгазету».

Сам поэт характеризовал свою поэму как «суд народа над бюрократией и аппаратчиной». При первой попытке напечатать ее она была расценена партийным руководством как «пасквиль на советскую действительность», а Твардовский — уволен с поста главного редактора журнала. В доработанном виде «Теркин на том свете» был опубликован только в 1963 г., но с концом «оттепели» уже почти не переиздавался и не упоминался в печати.

Вспоминая Александра Трифоновича Твардовского

Экскурсоводы Ленинки рассказывают

   

На сайте Российской государственной библиотеки продолжается цикл публикаций «Экскурсоводы Ленинки рассказывают». К 110-летию со дня рождения Александра Твардовского мы предлагаем рассказ главного библиотекаря Центра по исследованию проблем развития библиотек в информационном обществе РГБ Юлии Алиевой.

Александр Трифонович Твардовский

21 июня 1910 года родился Александр Трифонович Твардовский — поэт и писатель, главный редактор журнала «Новый мир» (1950—1954, 1958—1970), журналист, лауреат Сталинской премии СССР (1941, 1946, 1947), лауреат Ленинской премии (1971), лауреат Государственной премии (1971).

В личности Твардовского переплелись крепкие крестьянские корни — сын хуторянина с красотой деревенского гармониста —  и врождённая интеллигентность, поразительное эстетическое чутьё, позволившие ему дважды занимать должность главного редактора литературного журнала «Новый мир».

Свой творческий путь Твардовский начал в 15 лет. Одной из главных тем творчества поэта станет тема войны. В 1939 году, с началом финской кампании (1939—1940), Александр Трифонович служил спецкорреспондентом военной газеты «На страже Родины», где коллективом сотрудников редакции было решено создать серию смешных лубочных рисунков о фантастических похождениях смекалистого и хитроумного бойца Васи Тёркина с неизменным названием сюжета: «Как Вася Тёркин…».

Выставка «Издания поэмы Александра Твардовского „Василий Тёркин“: экземпляры из фондов Музея книги РГБ». Фото: Мария Говтвань, РГБ

Интересно, что персонаж Василий Тёркин дебютировал ранее на литературном поприще в 1892 году как «коммерсант» в одноимённом романе Петра Боборыкина. Боборыкину приписывают популяризацию слова «интеллигент». Твардовский о существовании тёзки у своего бравого героя-фронтовика узнал значительно позднее.

Путь «Василия Тёркина» в моноавторстве Твардовского ознаменовался публикацией «Ответ читателям „Василия Тёркина“». Позже Твардовский признавался — ответ вышел длинноватым, виной всему — дрянное настроение.

«Василий Тёркин» создавался в течение всей Великой Отечественной войны. Первые стихотворные главы были опубликованы в газете Западного фронта «Красноармейская правда» 4 сентября 1942 года, в дни, когда фашисты подошли к Сталинграду.

А. Т. Твардовский. Василий Тёркин: Книга про бойца. — [Москва]: Военное изд-во Министерства вооруженных сил Союза ССР, 1946. Выставка «Издания поэмы Александра Твардовского „Василий Тёркин“: экземпляры из фондов Музея книги РГБ». Фото: Мария Говтвань, РГБ

Василий Тёркин вошёл в солдатский быт как боевой друг. По радио поэму читал «голос эпохи» — Юрий Борисович Левитан. Орест Верейский, художник и друг Твардовского, создал к «Василию Тёркину» иллюстрации.

По воспоминаниям Ореста Верейского, портрет Тёркина дался ему нелегко. Твардовский отвергал наброски один за другим. Найти нужный образ бойца художнику помог случай. В редакции газеты «Красноармейская правда» появился молодой поэт Василий Глотов. Угадав в нём будущего Тёркина, Верейский бросился со своим открытием к Твардовскому и услышал долгожданное «Да!». В дальнейших публикациях Твардовский не позволял править эталонный образ Тёркина: менялась техника исполнения, но портретное сходство полюбившегося героя оставалось неизменным.

Орест Верейский. Иллюстрация к поэме «Василий Тёркин». Переправа

В 1943 году, пережив тяжёлый творческий кризис, Твардовский продолжает работу над поэмой. По воспоминаниям супруги, Марии Илларионовны Твардовской (Гореловой), в этом же году редакция «Красноармейской правды» стояла в посёлке Колодне, с которой у поэта была связана личная драма. Твардовский не опубликовал в поэме написанный фрагмент «… О какой-нибудь Колодне, / Нынче спаленной дотла…». Мелькнувшая тень из прошлого — смерть племянника жены, любимого маленького Саши, названого сынка, не позволила открыться, впустить в сокровенное… Слишком личной была боль, слишком глубокой.

Поэма «Тёркин на том свете» была написана Твардовским через год после смерти Сталина. Поэма распространялась через самиздат: перепечатывалась на пишущей машинке или переписывалась от руки, что вызвало неудовольствие высшего партийного руководства и поспособствовало увольнению Твардовского с должности главного редактора журнала «Новый мир».

Выставка «Издания поэмы Александра Твардовского „Василий Тёркин“: экземпляры из фондов Музея книги РГБ». Фото: Мария Говтвань, РГБ

Константин Симонов вспоминал, что был против публикации поэмы, не почувствовал её. «Мне уже трудно понять сейчас, издали, почему так это вышло, но первые главы новой книги Твардовского не взяли меня в плен, так, как это было когда-то с первыми главами „Тёркина“… С какой-то странной для меня сейчас слепотой я не почувствовал тогда всей жизненной значительности того разговора на литературные темы, который развёртывался с читателем по ходу поэмы».

В 1958 году Твардовский вновь был назначен главным редактором «Нового мира», однако опубликовать «Тёркина на том свете» в руководимом журнале ему не удалось.

Летом 1963 года в Ленинграде состоялась сессия Европейского сообщества писателей, на которой Твардовский был избран вице-президентом. После её окончания, избранный круг зарубежных и отечественных гостей был приглашён в Пицунду на встречу с Хрущёвым, куда поэт предусмотрительно захватил с собой поэму. После пышного застолья, будучи в хорошем расположении духа, Хрущёв предложил Твардовскому прочитать поэму всем присутствующим. Хрущёву поэма понравилась, он много смеялся и обмолвился, что напечатать её в «Известиях» — можно.

Выставка «Издания поэмы Александра Твардовского „Василий Тёркин“: экземпляры из фондов Музея книги РГБ». Фото: Мария Говтвань, РГБ

Утром следующего дня поэма была напечатана, после опубликована в журнале «Новый мир», успела дважды выйти в собраниях сочинений Твардовского, после чего опять попала под запрет. Лишь в 90-е годы, в эпоху перестройки, опалу сняли и поэма была открыта для читателей.

Поэма Твардовского «Страна Муравия», опубликованная в 1936 году в журнале «Красная новь», получила Сталинскую премию. Всю премию полностью поэт перечислил фронту. «Страна Муравия» была включена в программы вузов наряду с произведениями классиков и избранными произведениями советской литературы.

Твардовский окончил Московский институт истории, философии и литературы в 1939 году, поступив сразу на третий курс, имея два курса Смоленского пединститута за плечами. Теоретически Александр Трифонович мог на экзаменах вытащить билет и рассказывать про современного советского поэта Твардовского и его эпохальное произведение «Страна Муравия». Небывалый был бы случай в истории литературы.

Александр Твардовский в родной деревне Загорье на Смоленщине. Источник

Говоря о Твардовском, невозможно не упомянуть его жену — секретаря, курьера, друга, соратника, редактора произведений поэта. Рано женившись, Твардовский выбрал себе спутницу один раз и на всю жизнь. С фронта поэт присылал ей наброски глав «книги про бойца без начала и конца». Поэт хотел произвести Тёркина в офицеры. Мария убедила мужа не делать этого. И оказалась права: фронтовикам полюбился простой герой.

Когда наступали непростые времена, поэт заболевал от горя и бессилия помочь друзьям, но из депрессии он выходил только благодаря жене. После отставки с поста главного редактора власти предложили Твардовскому «кремлёвский паёк». Супруга отговорила Александра Трифоновича принимать унизительную подачку.

После смерти Твардовского, Мария Илларионовна дописала незавершённые главы «Тёркина», издала книги о муже. Она работала над выпуском пластинок с записью его произведений, помогала в создании нескольких мемориальных музеев.

Витрина выставки «Издания поэмы Александра Твардовского „Василий Тёркин“: экземпляры из фондов Музея книги РГБ». Фото: Мария Говтвань, РГБ

«Тёркин на том свете». Твардовский без глянца

«Тёркин на том свете»

Александр Трифонович Твардовский. Из дневника:

«7.XI.1961

‹…› Совершенно ясно, что „Тёркин на том свете“ должен явиться в свет, появиться, быть напечатанным. „Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым“. Это недавнее, „внутреннее“ наше прошлое, к которому вновь и с таким глубоким выворотом обратились мы в ходе съезда, – что же это, как не „преисподняя“. И показ ее в „снятом“, победительном плане – просто необходим. Данной вещи может помешать только само это прошлое, предубеждение, „магические слова“, повиснувшие когда-то (54) в воздухе и не развеянные еще. – Попытаемся. И пусть в этом показе „прошлого“ будет в такой же мере и настоящее, в какой они смыкаются в действительности». ‹…›

12. ХII.1961

Памятным моментом этого захода явилась ночь, кажется с 26 на 27 ноября, которая в календаре обозначена неразборчивой карандашной записью на обороте воскресного (26) листка „Ночь озарения“. Я вдруг проснулся, протрезвев и в полном сознании (это не было, по-видимому, полное трезвое сознание, „верховная трезвость разума“). Оказывается, я уже давно лежал и спал-не-спал, но в легком полубреду обдумывал, как я буду доделывать „Т[еркина] на том св[ете]“, которого в Малеевке даже не раскрыл, чтобы перечесть (как не сделал этого до сих пор, чего-то боясь, чего-то избегая – не полной ли ясности, что ничего уже сделать нельзя или не смогу?).


Толком не могу воспроизвести сейчас этот „план“, но осталось одно, что я, мол, должен подключиться к этой новогодней хорейческой однолинейной истории еще и ямбом, вторым из наиболее разработанных и освоенных мною размеров – для отступлений, ретроспекции и т. п. И втоптать сюда все – и „культ“, и послекультовские времена, и колхозные, и литературные, и международные дела. И так мне было ясно, что это будет органично и что все это, собственно, начиная с „Муравии“, у меня подготовлено, пододвинуто для решения этой увенчивающей все мои стихотворные вещи задачи, что я утром начал это рассказывать Маше, хвастаясь, что все доныне написанное мною – только „крыльцо“ (по Гоголю) к тому, что должен именно теперь возвести „на базе“ „Т[еркина] на т[ом] св[ете]“, и что мне ничего не страшно и не стыдно, и я знаю, что мне делать, еду в Малеевку, сажусь за стол и т. д. При этом я выпросил у нее „поправку“ и… задул дальше, т. е. не задул, а пошел „тянуть проволоку“, помаленьку освобождаясь от этого просветленно-восторженного состояния и подумывая уже, что это, м. б., что-то сходное с переживаниями героя чеховского рассказа „Черный монах“. Потом я обмелел, притих, перетерпел свой срок ‹…›, и на меня обрушился весь подпор дел: нечитаных рукописей, неотложных дел, и я постепенно вошел в норму, а Маша съездила в М[алеев]ку за вещами. Но прочесть „Тёркина на т[ом] св[ете]“ до сих пор не решаюсь, что-то еще не дает мне этой свободы, скорее всего, полное отсутствие „запаса покоя“.

Сильнейшее впечатление последних дней – рукопись А. Рязанского (Солонжицына), с которым встречусь сегодня. И оно тоже обращает меня к „Т[еркину] на т[ом] св[ете]“. ‹…›

7. IV.1962

Вчерне-вчерне, но поставил точку под старой концовкой „Жить тебе еще сто лет“, закончив прохождение по листам прошлого года. Не только перечитать сейчас же, но даже мысленно поднять все от начала до конца что-то мешает, – должно быть – страх, что там провалы, пустоты, длинноты, скороговорка, повторения, беканье-меканье и т. д. и т. п.

Но все же не беда. На худой конец – перепишу в тетрадочку, для себя, не будучи обязанным возобновлять надоевшие, отжившие места – и то дело. М. б., лучше всего отвлечься сейчас тем, другим – не этим, не быть прикованным к этой тачке. ‹…›

20. IV.1962

С утра вдруг стало опять казаться, что „середка“ не годится, выпадает из тёркинского стиля и т. п., и что вообще все это дело обреченное. Заставил себя все же прописать еще раз эту „середку“ – нет, можно, пожалуй, „бюрократ“ примыкает уже к бюрократизму, с которым Тёркин сталкивается по ходу дела, и т. д. Хотя продолжает казаться, что заново я бы уже не писал так. ‹…›

27. VIII.1962

Подвигалось дело медленно, со страшной тратой сил на то, что потом отпадало решительно, с топтаньем на месте, с удручающей неотвязностью какого-либо словечка или оборота, который, глядишь, вовсе и не обязателен, с уклонениями в сторону, с излишеством детализации, сухостью словаря, надоедностью вводных и т. п.

Для автопародии:

Будь здоров, как говорится,

До свиданья, так сказать…

Но продвигаюсь, чувствую, продвигаюсь, откатываясь порой назад в смятенье и безнадежность и все же возвращаясь и направляясь к некоему берегу, как тот буй, что я выловил в море.

Не в первый раз я один на один с неизвестностью, неподсказанностью и незаказанностью темы, но вряд ли когда в такой мере, как сейчас. Один на один с ее неправомочностью в понятиях „кругов“, с ее незабытой компрометацией и с тем, что я могу огорчить даже „благожелателей“ этой темы, которые знают первоначальное ее решение, против которого все может казаться чем-то уже не тем. Однако я бы уже ни за что не напечатал бы не только первый, но и последний машинописный текст». [11, I; 66–68, 82–85, 109]

Владимир Яковлевич Лакшин. Из дневника:

«25.ХII.1962

На квартире у Саца на Арбате Твардовский впервые читал нам обновленного „Тёркина на том свете“. „Еще что-то доделывать буду, но поле обежал“, – сказал Александр Трифонович. ‹…›

Александр Трифонович рассказывал, что родилась поэма из главки прежнего, „военного Тёркина“, где появлялась Смерть. Когда в 54-м году эту поэму осудили, он не бросил работать над ней, занимался до осени 1956 года. Потом Венгрия – и опять отложил. Возвратился к ней в 61-м году. „Чувствую сам, стало гуще в середке“». [5; 95]

Александр Трифонович Твардовский. Из дневника:

«5.ХII.1962. Пицунда

Начал монтировать общий план, смыкая вставки (гл. образом, о двух тех светах). Идет, набегают новые строчки, образуются связки, переходы. Теперь уж, действительно, задача – подвести все под одну крышу, и чтобы середина не провисала. О двух тех светах – это или весьма хорошо, или абсолютно невозможно. Но, как вспомню герценовские слова (откуда?) о том, что если явление, понятие, личность в своем величии не допускает возможности улыбки, шутки по своему поводу, то тут что-то не так. Ничего, нужно только все время на слух выверять – не дешевка ли. Но мне было так приятно все это переписывать, подключая к машинописным страницам, – это надежная примета. ‹…›

13. ХII.1962. Пицунда

Все эти дни, как узнал, что 17.ХII. встреча с Президиумом, гоню, гоню, сшиваю на ходу, вставляю строфы, выбрасываю, только бы „поле оббежать“. Миновал уже самое трудное – „середину“, на которой печать „прежнего“ „Т[еркина] на том свете“ все же остается, хотя многое подтянулось и подстроилось („домино“ и „заседание“) в более энергичный ряд.

Так ли, сяк – на машинку есть что сдавать, а там еще работать и работать, доводить, наращивать, отчищать. Все же это – как будто курицу, уже однажды сваренную, остывшую, вновь и вновь разогревать, варить, приправлять – уже от той птицы ничего почти не осталось. Не дай бог утвердиться в таком сравнении. Нет, в работе есть движение, она далеко позади оставила первые варианты, – все сложнее, глубже, острее (порой до немыслимости опубликования). ‹…›

30. I.1963. Карачарово

Добежал-таки, кажется, до конца, какой он ни есть. И хотя хорошему настроению, которое держится у меня все эти дни, доверять вполне нельзя, все же преодоление того уже почти отвращения к этой моей много раз возобновляемой работе и ‹почти› безнадежности – кое-что». [11, I; 134–140, 165–166]


Владимир Яковлевич Лакшин. Из дневника:

«5.VII.1963

Сегодня Александр Трифонович звонил В. С. Лебедеву, чтобы сговориться с ним и передать Хрущеву рукопись поэмы. Кто-то усомнился, удачен ли момент. „По-моему, не шутя, сейчас для этого самое подходящее время, – отвечал Твардовский. – После Пленума важно показать, что литература жива. Я убежден, что «Тёркина…» напечатают“. ‹…›

8. VII.1963

Александр Трифонович разговаривал с В. С. Лебедевым о „Тёркине на том свете“, рукопись которого прежде передал ему.

Лебедев: Я убежден, что это будет напечатано. Но, конечно, вещь трудная. Все ли правильно поймут?

А. Т.: Я уверен, что народ поймет правильно.

Лебедев: А читать – одно наслаждение. Вы правы, это совсем новая вещь в сравнении с вариантом 1954 года.

Поцелуи, поздравления, пометок на рукописи никаких.

Н. С. Хрущев, вернувшись из Киева, будет, кажется, встречаться с Твардовским среди первых». [5; 137–140]

Александр Трифонович Твардовский. Из дневника: «8.VII.1963

В пятницу передал Вл[адимиру] Сем[енови]чу „Т[еркина] на т[ом] св[ете]“. В субботу он позвонил: „Поздравляю“, „очень сильно“, „читать одно наслаждение“, „в сущности, это новая вещь“ и т. п. Сегодня звоню я и иду выслушивать „отдельные замечания“. – Вряд ли когда стоял так вопрос в смысле всей дальнейшей л[итературной] судьбы. – Стоял! И не один раз: „Муравия“, „Тёркин“, „Дом у дороги“, „Дали“ – всякий раз было так: или – или.

Но в данном случае дело связано с дальнейшим моим пребыванием на посту или уходом с такового ‹…›.

А если – победа? – Вчера весь день и всю ночь был в состоянии не то счастья, не то тревоги, работал на участке – косил, подчищал дубы, выкорчевывал внизу ср[еднего] сада голенастую яблоню и порубил на дрова сучья, а ствол оставил до пилы». [11, I; 182]

Владимир Яковлевич Лакшин. Из дневника:

«12.VII.1963

С утра в редакции Александр Трифонович в моем присутствии говорил с главным редактором Гослитиздата А. И. Пузиковым, просил, молил задержать вторую верстку двухтомника поэм. „У меня есть планы… Я кое-что хочу сделать по составу во втором томе“. Потом положил трубку и подмигнул мне. „Думаю я о некой поэме, да не могу ее Пузикову назвать. Первый том получился толстый, а второй – тощий. Так хорошо было бы туда подбавить одну вещь… Совсем по-другому бы все издание заиграло“.

Ему по-детски хочется видеть „Тёркина на том свете“ напечатанным. И в то же время мучительное самоограничение – сказать-то о поэме нельзя.

„Я теперь, выходит, ничего не могу напечатать, не показав «наверху». Мария Илларионовна говорит: это что же, Саша, вроде «я сам буду твоим цензором»? И, кажется, права“. ‹…›

14. VIII. 1963

Ура! „Тёркин…“ разрешен. Я понял это из утренней газеты, а потом поспешил в редакцию. Но опоздал немного… Трифоныч был с утра и рассказывал, как все совершилось. Предполагается печатать „Тёркина…“ в ближайшем „Новом мире“ и одновременно (даже с неизбежным опережением) в „Известиях“. Это, конечно, подрывает успех поэмы у нас в журнале. Ну да бог с ним, тут расчет малый в сравнении с серьезностью случившегося.

16. VIII.1963

‹…› Поэму сегодня сдали в набор – для журнала и для „Известий“». [5; 141, 152]

Александр Трифонович Твардовский. Из дневника: «18.VIII.1963. Внуково

Сегодня по крайней мере 5 мил[лионов] человек читают мою вещь, известную некоторому кругу читателей с 54-го г. и до последнего дня (вчерашнего) не называвшуюся по ее заглавию, даже после двух строк в сообщении о приеме Н. С. Хрущевым „европейских“ писателей: „С большим интересом участники прослушали новую поэму А. Т. Твардовского, прочитанную автором“.

Появление ее даже подготовленным к этому людям представляется невероятным, исключительным, не укладывающимся ни в какой ряд после совещаний и пленума. – Третьего дня В. Некрасов исключен из партии одним из киевских райкомов. М. б., появись „Тёркин“ днем раньше, этого не случилось бы. Впрочем, у нас все возможно и все необязательно. ‹…›

Все это событие укладывается в несколько решающих часов и похоже на цепь случайностей, счастливых совпадений. – В самолете еще я подбросил мыслишку В[ладимиру] С[еменовичу] (Лебедеву, помощнику Н. С. Хрущева. – Сост.), что читать мог бы и в присутствии коллег – русских писателей, прибывающих с „европейцами“ для встречи. В Адлере мы сели завтракать в Доме творчества Литфонда, а В[ладимир] С[еменович] поехал сразу в Пицунду, чтобы встречать нас там.

Приезд. – Отсутствие „предбанника“, где можно было бы переменить рубашку, как предполагалось. ‹…› Встреча, осмотр „хаты“ (веранда, спортзал, бассейн морской воды, где Н[икита] С[ергеевич], обходя его, нажал некую кнопку, и вслед двинулась из стены дома стеклянная штора, говорят, 80 м в длину – это на случай дурной погоды). Официальная часть встречи в спортзале, где вдруг появился Аджубей в зебровой безрукавке и его бледная Рада. Речь Н[икиты] С[ергеевича] в духе „классовой борьбы“, „идеологического несосуществования“ и т. п. Он представлял себе дело не иначе как так, что перед ним соц[иалистические] писатели и писатели буржуазные, „слуги капитала“. Но все ничего. „Мы с вами пообедаем“, – это раза 3–4. ‹…› Обед в другом помещении в 300 м от дачи Н[икиты] С[ергеевича], по-видимому, cпециального назначения для приемов. – В ходе обеда В[ладимир] С[еменович] (раньше он только сказал, что чтение состоится сегодня, когда проводят иностранных гостей) подошел с новым предложением: не читать ли мне уж и в присутствии гостей (англичане и итальянцы уже простились)? Я, конечно, согласился. Вскоре Н[икита] С[ергеевич] объявил меня: „поэксплуатируем“. – Чтение было хорошее, Н[икита] С[ергеевич] почти все время улыбался, иногда даже смеялся тихо, по-стариковски (этот смех у него я знаю – очень приятный, простодушный и даже чем-то трогательный). В середине чтения примерно я попросил разрешения сделать две затяжки. – „Конечно, конечно“, хотя никто, кажется, кроме Шолохова и меня, сидевшего с ним, (до чтения) на самом конце стола, не курил. Дочитывал в поту от волнения и от взятого темпа, несколько напряженного, – увидел потом, что мятая моя дорожная, накануне еще ношенная весь день рубашка – светло-синяя – на груди потемнела – была мокра. – Кончил, раздались аплодисменты. Н[икита] С[ергеевич] встал, протянул мне руку: „Поздравляю. Спасибо“. Тут пошли было некоторые реплики похвалы, но Сурков быстро сообразил, что „обсуждение“ не должно быть, и предложил тост за необычный факт прослушивания главой великого государства в присутствии литераторов, в том числе иностранных, нового произведения отечественного поэта! Потом я, решительно не принимавший ничего за столом (как и накануне), попросил у Н[икиты] С[ергеевича] разрешения (это было довольно смело) „промочить горло“. Он пододвинул мне коньяк, я налил. „Налейте и мне, – сказал он, – пока врача вблизи нету“. Когда я наливал ему, рука так позорно дрожала, что это многие заметили, но, конечно, это могло быть отнесено только за счет волнения. – И, собственно, дело совершилося, – подошел Аджубей с конкретными предложениями, посулами соблюдения всех необходимых условий и т. п.». [11, I; 183–185]


Владимир Яковлевич Лакшин. Из дневника:

«30.VIII.1963

‹…› Твардовский рассказывает, что этот „загробный Тёркин…“ писался так долго, что кое-что из него сублимировалось в „Далях“ – в главе „Фронт и тыл“, в вагонном разговоре с критиком и т. д. Какие-то образы, строки невольно расходились и по другим вещам, пока поэма лежала. „Я лучше всех знаю недостатки нынешнего «Тёркина…», – говорит Александр Трифонович, – знаю, что тут темновато, усложнено, плохо, но поправлять уже не буду, пусть как на нынешний день сложился, так и живет ‹…›“». [5; 160]







Данный текст является ознакомительным фрагментом.




Продолжение на ЛитРес








Памятник Александру Твардовскому на Страстном бульваре 360 Панорама

Обзор и история Москва берет свое название от Москвы-реки, где славянские поселения начинались около 500 года нашей эры. Они приняли христианство из Византийской империи в 988 году нашей эры, и оно просуществовало как национальная религия в течение тысячи лет. Москва стала столицей Российского государства под властью Великого княжества Московского, которое активно ассимилировало меньшие феодальные территории, сражаясь с Золотой Ордой монголов.Город подвергался набегам и сожжению татаро-монголами по крайней мере трижды. Объединение многих меньших территорий под властью Москвы подготовило почву для того, чтобы Иван III принял титул «Правителя всей Руси». Его сын Иван IV, или «Иван Грозный», стал первым коронованным царем России. Правопреемство царей длилось от Ивана IV до Петра Великого, который в 1721 году провозгласил Российскую империю со столицей в Санкт-Петербурге. Российская Империя пережила «смутные времена», когда были хаос, нашествия и несколько восстаний людей.Наполеон Бонапарт во время своего разрушительного вторжения в 1812 году подошел к концу 25 миль от Москвы, но был повернут назад после того, как тысячи его голодающих солдат попали в засаду и были убиты партизанами-крестьянами. Промышленная революция пришла в Россию позже, чем в Западную Европу, отчасти из-за российского института крепостного права, который удерживал крестьян привязанными к земле. Однако довольно скоро возникновение социалистического политического движения громко выступало за тотальную революцию, и к 1917 году Советский Союз заменил царя и его автократическое правление.Так образовался Союз Советских Социалистических Республик (СССР), просуществовавший до 1991 г. После распада Советского Союза Москва продолжает оставаться столицей России, или Российской Федерации, как ее теперь называют. Это по-прежнему самая большая страна в мире. Люди и культура Москва находится в тисках западного обновления, повсюду шествует потребительский подход и показная демонстрация богатства. По состоянию на 2008 год это город с самой высокой стоимостью жизни в мире, дом большинства миллиардеров, а также самый большой город в Европе.Как добраться Москва делится на пять основных участков концентрическим узором, с кремлевским привкусом посередине. Кремль — это административный центр власти, и его название означает «крепость». Его стены очерчивают границы города 15 века. Вы можете найти информацию о том, как добраться до и из аэропортов здесь. Нажмите здесь, чтобы получить несколько полезных советов о фантастической системе метро. Вот еще несколько полезных обзоров о метро, ​​трамваях, троллейбусах и т. Д. Чем заняться В Москве много галерей и музеев, но вот два фаворита: Во-первых, это Музей современного искусства.и второй Винзавод — это винный завод. Кроме них, вы можете посетить Музей геологии, Музей авиации и космонавтики, Музей истории Москвы. Для любителей искусства посетите Государственную Третьяковскую галерею — с огромной коллекцией русского искусства. и иконы — один из самых известных русских музеев после Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге. Здесь также есть красивый зоопарк, по сравнению с другими в России .. Что касается ресторанов и клубов, то здесь есть симпатичное кафе прямо возле красной площади — FAQ Кафе — если ты умеешь читать по русски.Есть старый добрый клуб «Пропаганда» — ему почти 10 лет, но он по-прежнему одно из лучших мест, где можно гулять каждую ночь! Другие неплохие: Ikra Solyanka Fabrique Рекомендации Что искать в целом: Красная площадь, Кремль, Мавзолей Ленина, Собор Василия Блаженного и торговый район Белый город. Еще одно красивое старинное место, которое стоит увидеть. в Москве — Новодевичий монастырь (был построен в 1524 году и там стал царем Иван IV). Хорошим местом для отдыха на природе являются также Воробьевы горы (холмы) — это своего рода зона отдыха на Москве-реке с парком. и главное огромное советское здание МГУ наверху.Еще вы можете прогуляться по Старому Арбату, пешеходной улице с этническим колоритом советских времен и зданиями времен Российской Империи. Текст Стива Смита.

История соединения реки Эльба, о которой вы, возможно, не слышали Около

Бригадный генерал Кевин Райан (армия США в отставке), директор Министерства обороны и Разведывательные проекты в Центре Белфера, участвовали в открытии мемориал, посвященный встрече американской и советской армий на Эльбе в 1945 году.Посвящение состоялось в Москве (Сивцев Вражек, 11 — район Старого Арбата) в понедельник, 25 апреля 2016 года. В этой статье генерал Райан, основавший группу отставных военных и разведчиков из США и России, описывает предысторию Эльбы. к мемориалу.

В понедельник, 25 апреля 2016 года, мемориал будет посвящен встрече американской и советской армий на реке Эльбе в 1945 году. Мемориал основан на культовой фотографии встречи на Эльбе.Американские и советские солдаты идут навстречу друг другу по мосту через реку. Это фото было сделано 26 апреля, на следующий день после первой встречи американских и советских войск. Он стал символом встречи и послужил основой для подобного памятника в Вашингтоне. Но есть еще одна фотография этой встречи.

Эта другая фотография была сделана рядовым армии США Полом Стаубом во время встречи 25 апреля. На фотографии рядового Штауба мы видим, что когда американские и советские патрули подошли к Торгау, они обнаружили мост через Эльбу, разрушенный немецкими войсками.Мост представлял собой скрученную массу из стали и дерева, наполовину затопленную в реке Эльбе, раздуваемой весенними дождями. Стауб сделал снимок, когда LT Билл Робертсон и сержант Фрэнк Хафф выбрались на сломанный мост, чтобы встретить сержанта Николая Андреева посреди реки. Для них всех это было рискованно. Они могли легко поскользнуться и упасть в реку внизу. Скорее всего, они утонули бы в искореженной стали и воде.

LT Робертсон и трое его солдат даже не должны были находиться в Торгау в тот день.Им было поручено найти военнопленных и убедиться, что они вернулись в безопасное место. Фактически, Робертсону было приказано не спускаться по Эльбе. Он должен был уйти не дальше, чем на несколько километров от своей штаб-квартиры — и не в районе Торгау. Но Робертсон был тем, кого мы в армии США называем «ковбоем»: кем-то, кто хотел быть там, где происходило действие. В тот день были еще два патруля, которые также встречались с российскими солдатами на Эльбе. Но патруль Робертсона первым получил отчет в штаб.

Когда командир дивизии Робертсона генерал Райнхардт услышал, что Робертсон ушел к реке Эльбе, он решил применить к нему военный трибунал. Но командующий армией генерал Брэдли был доволен подключением, и генерал Райнхардт передумал. Соединение с советскими войсками было очень рискованным для Робертсона и его людей. Во-первых, Л.Т. Сильвашко и его люди подумали, что американцы могут быть немцами, поэтому открыли по ним огонь через реку. Робертсона чуть не застрелили. В конце концов Робертсон нашел в городе русскоговорящего заключенного, который помог Сильвашко сигнализировать, что они американцы.Затем им пришлось выбираться по поврежденному мосту. Но эти храбрые люди, американцы и русские, приложили усилия и объединились.

В течение следующих 70 лет отношения между США и Россией были похожи на тот день в Торгау: иногда стреляли друг в друга, иногда рисковали выбраться на сломанный мост и соединиться.

Это то, что мы должны сделать сегодня: попытаться установить контакт между США и Россией, даже когда мост между нами разрушен.

Семьдесят лет назад наши отцы и деды вместе сражались против общего врага.Эта война убила миллионы и разрушила народы. Россия знает цену лучше, чем многие другие страны, потеряв более 27 миллионов человек, больше, чем любая другая страна. В военном стихотворении Василий Теркин герой Теркин пытался объяснить товарищам, насколько ужасной может быть война.

Сегодня нам нужны не только храбрые парни вроде Теркина, готовые защищать наши народы, но и храбрые лидеры, которые будут лезть по разрушенным мостам, чтобы не стрелять друг в друга. Я знаю, что пацаны есть.Я надеюсь, что лидеры тоже.

###

Эта статья также была опубликована 24 апреля 2016 года на русском языке в Комсомольской правде.

Образ защитника Отечества в стихотворении Твардовского «Василий Теркин». Теркин? Кто это? А теперь

A.T. Твардовский на протяжении всей Великой Отечественной войны работал в фронтовой печати, и на протяжении всего периода войны было создано его самое яркое и любимое всеми стихотворение «Василий Теркин» (1941 — 1945).

Сначала храбрый солдат Вася Теркин предстал как герой поэтических фельетонов твардовского периода Белофинляндского похода (1939-1940).В годы войны с фашистами этот образ приобретает более глубокое содержание и размах художественного обобщения. По собственному признанию автора, Теркин был для него «лирикой, публицистикой, песней и учением, анекдотом и пословицей. Задушевный разговор и точная копия на случай. «

Главный подход к изображению событий и участников войны, который прямо заявляет поэт во вступлении к стихотворению, — это предельная искренность и достоверность повествования:

И больше всего на свете

Дон точно не проживет

Без чего? Без правды существования,

Истина бьет прямиком в душу

Да, гуще было бы

Как ни горько она не была бы.

Такой принцип художественного изображения позволил Твардовскому удивительно ярко и вместе с тем емко воссоздать всю гамму переживаний и переживаний человека на войне: с одной стороны, боль от ран, от отчаяния при отступлении, от разлуки. от близких; с другой стороны, радость победы в бою, из письма из дома, из шутливой шутки командира.

Первое знакомство читателя с героем происходит в главе «На отдыхе».Уже здесь мы видим Теркина человеком общительным, интересным рассказчиком, опытным, «воином» в полку.

Вторая глава «Перед битвой», описывающая период отступления русской армии, раскрывает такие качества героя Твардовского, как отвага, стойкость, непоколебимая уверенность в победе:

Бойцы шли за нами,

Уход пленная земля.

Я один политический разговор

Я повторил:

— Не расстраивайся.

Не будем перегибать палку, так и прорвемся

Будем живы — не умрем

Придет время, вернемся назад,

Что дали — все вернем.

Третья глава поэмы «Переправа» демонстрирует отвагу и героизм Теркина, переходящего реку, чтобы передать важное донесение полководцу. Мы видим героя, достойно преодолевающего трудности, не теряющего присутствия духа в момент опасности, философски воспринимающего возможность гибели:

Перегон, паром!

Берег левый, берег правый.

Снег шершавый, кромка льда …

Кому память, кому слава,

Кому темная вода.

Ни знака, ни следа.

Так в простом по форме, но наполненном внутренним напряжением, глубоких драматических картинах военной жизни последовательно и полно раскрывается характер Василия Теркина.

Последующие главы добавляют образу отдельные штрихи. Воспеваем стойкость героя, жизнелюбие («Теркин ранен», «Смерть и воин»), видим сдержанность, скромность («О награде»), находчивость («Кто стрелял?»), Умение иметь веселиться и радоваться («Гармония»).

Особая черта характера Теркина — сильно развитое чувство национальной идентичности: чувство его сопричастности к людям, близости к их мировоззрению и традициям. Это ярко проявляется в главе «Два солдата», в которой герой быстро находит общий язык со старым солдатом, участвовавшим в Первой мировой войне, особенно отмечая его продолжение военной работы отцов:

Но ребята уже идут

Бойцы живут на войне.

Как когда-то в двадцатом

Их товарищи — отцы.

В развернутых лирических отступлениях Твардовский подчеркивает особую личностную значимость образа Теркина, его духовную близость к герою стихотворения, неразрывную общность взглядов, переживаний, оценок:

А я вам скажу, не буду скрыть. —

Будь то в этой книге здесь или там,

Что бы сказал герой

Я говорю лично сам.

Я отвечаю за все

И заметьте, если вы не заметили

Тот Теркин, мой герой,

Иногда это говорит за меня.

Пусть читатель будет вероятен

С книжкой в ​​руке скажет:

— Вот стихи, но все понятно,

Все по русски.

Полноту и достоверность образу Теркина придает также его колоритный и в то же время простой язык, изобилующий разговорной лексикой, народными поговорками, анекдотами, анекдотами.

Итак, мы видим, что главный герой стихотворения — простой русский человек, рядовой солдат, настоящий защитник своей Родины, чье мужество, сила духа, живость духа и искрометное чувство юмора не могут не вызывать симпатии у читателя. . Этим объясняется огромная популярность в народе образа Василия Теркина. Многие даже узнали в нем настоящих конкретных людей — своих друзей, соратников. «Читая Василия Теркина от начала до конца, я увидел прежде всего себя, своих ближайших соратников, всю нашу семью во всем ее истинно правдивом облике», — писал Твардовскому один из рядовых солдат.

Таким образом, стихотворение Твардовского отразило наиболее яркие черты русского национального характера в годы Великой Отечественной войны. Именно поэтому работа А. Твардовский с годами не теряет своей художественной силы и глубины влияния на читателя.

На днях собирались поставить памятник бойцу Василию Теркину. Памятник литературному герою ставят редко. Но мне кажется, что герой Твардовского по праву заслуживает этой чести. Ведь это тоже был бы памятник тем, кто воевал за свою Родину и не жалел крови, кто не боялся трудностей и умел шуткой скрасить будни на фронте — памятник всей России. люди.

Поэма Твардовского действительно была народной, а точнее солдатской. По воспоминаниям Солженицына, бойцы его батареи многих книг предпочли ее «Войне и миру» Толстого.

Секрет безмерной популярности эма — язык, светлый, образный, родной. Стихи запоминаются сразу. Кроме того, каждая глава представляет собой законченное отдельное произведение. Сам автор сказал о ней так: «Эта книга о бойце, без начала и конца.«

Одним словом ,
книга
из
середина

И
начнем .
И
есть
пойдет

Это, как мне кажется, делает героя ближе и понятнее. Поэт приписывал Теркину не так много подвигов. Однако переправы, сбитого самолета и захваченного языка вполне достаточно.

Если бы меня спросили, почему Василий Теркин стал одним из моих любимых литературных героев, я бы сказал так: мне нравится его любовь к жизни. Смотри, он на фронте, где каждый день смерть, где никого «дурацким осколком, какой-нибудь дурацкой пулей не околдовывает». Иногда мерзнет или голодает, от родственников нет вестей. И он не унывает. Живет и радуется жизни:

Ведь
это
дюйм
кухня


из
места ,

ИЗ
места


дюйм
бой ,

Курит ,
ест
и
напитки
с
смак

по телефону
позиции
любой .

Он может переплыть ледяную реку, тащить, напрягаясь, свой язык. Но вот «принудительная парковка» и на морозе —

нет.

становиться или садиться. «И Теркин заиграл на баяне:

И
из
, что
гармошки
старый ,

какой
остался
сирота ,

как
, затем
внезапно
подогреватель
стало

по телефону
дорога
передовая .

Теркин — душа солдатской роты. Не зря товарищи любят слушать его юмористические и даже серьезные рассказы.

Вот они лежат на болотах, где мокрая пехота мечтает даже о «хоть бы смерти, но на суше». Льет дождь. И даже курить нельзя: спички мокрые. Солдаты все проклинают, и им кажется, что «хуже беды нет». И Теркин усмехается и начинает долгий спор. Он говорит, что пока солдат чувствует локоть товарища, он силен.За ним — батальон, полк, дивизия. И даже спереди. Что там: вся Россия! В прошлом году, когда немец рвался в Москву и спел «Москва моя», то пришлось крутить. А теперь немец совсем не тот, «эту прошлогоднюю песню сейчас немец не певец». И мы думаем, что в прошлом году, когда было совсем тошнотворно, Василий нашел слова, которые помогли товарищам. Такой талант. Такой талант, что, лежа в глубоком болоте, товарищи смеялись: на душе стало легче.

Но больше всего мне нравится глава «Смерть и воин», в которой герой, раненый, лежит и замирает, и ему интересно, что к нему пришла смерть. И ему стало трудно с ней спорить, потому что он истекал кровью и хотел мира. И зачем, казалось, держаться за эту жизнь, где вся радость в том, что ты либо мерзнешь, либо роешь окопы, либо боишься, что тебя убьют … Но Василий не такой, чтобы легко сдаваться с Косой.

Уилл
крик ,
вой
из
боль ,

Погиб
дюйм
поле
без
след ,

Но
вы
по
вид
будет

Я
не
сдаться
никогда ,

шепчет он.И воин побеждает смерть.

«Книга о воине» была очень нужна на фронте, она поднимала дух солдат, воодушевляла их сражаться за Родину до последней капли крови.

Занимает важнейшее место благодаря творческой истории произведения и его героя. Поэма была создана в годы войны, появлялась на страницах фронтовых газет, а ее разрозненные главы были адресованы непосредственно тем, кто воевал за Родину, кто должен был узнавать и узнавать себя, своих товарищей и однополчан в герой-шутник Теркин… Другими словами, это стихотворение о народу, адресованное народу. И этот народ воплощен в центральной фигуре «книги о бойце»: Василий Теркин становится героем эпоса, масштаб обобщения достигает уровня фольклора.
В то же время интересно, какую творческую эволюцию претерпевает этот образ от газетных фельетонов во время войны с Финляндией до «книги о бойце»: если изначально это полу-сказочный персонаж («Он человек по сам / Необычный /… / Герой, глубина в плечах / … / И враги берут в штыки, / Как снопы к вилам »), то замысел Твардовского кардинально меняется. Он задумывает рассказ о Родине и о людях, а о первых герой должен стать олицетворением этого народа.Поэтому от исключительности к типичности происходит крутой поворот: «Теркин — кто он? / Скажем откровенно: / Просто парень сам по себе / Он обычный. Он из тех, кто «в каждой роте всегда / да, и в каждом взводе», не отмеченный внешней исключительностью, но — «герой-герой».Образ Теркина прост, гуманен и вместе с тем необычен, потому что в нем сконцентрированы, с присущей Твардовскому живостью и яркостью воплощены существенные качества русского народа. Подчеркнутая типичность этого образа побуждает читателя не только преклоняться перед народом в образе своего героя, но и видеть героическое в каждом представителе этого народа, в каждом человеке, с которым бок о бок попадаются тяжелые испытания.
Теркин — герой, герой.В главе «Дуэль», описывающей рукопашный бой Теркина и немецкого солдата, автор дает прямые ссылки на эпические времена, на легенды о битве на Куликовом поле:

Как древнее поле битвы
От груди к груди, от этого щита к щиту, —
Вместо тысяч сражаются двое
Как будто бой решит все.

Теркин олицетворяет, как уже говорилось, силу народа, лучшие национальные качества. Что это за качества? Это, конечно же, смелость, умение не унывать в самые тяжелые и страшные моменты.Лежа в болоте под огнем, Теркин умеет сохранять оптимизм и подбадривать товарищей: он напоминает, что они на своей земле, что за ними:

Бронебойные, орудия, танки.
Ты, брат, батальон.
полк. Разделение. Хочешь —
Фронт. Россия! Напоследок
Я коротко расскажу
И понятнее: ты боец.

Это чувство юмора, которое неизменно сопровождает героя и помогает в трудную минуту: «Я бы сказал, что на курорте / Мы сейчас», — шутит Теркин под огнем, лежа в этом сыром болоте, в боях за неизвестное «поселение». Борки ».Это чувство товарищества, готовность помочь — примеров тому бесчисленное множество на протяжении всего стихотворения. Это духовная глубина, способность к глубоким переживаниям — чувство печали, любви и кровного родства со своей землей и своим народом не раз возникает в душе героя. Это смекалка, мастерство — у Теркина любая работа спорит, как в шутку; в главе «Два солдата» он предстает мастером на все руки — надо ли ремонтировать часы или точить пилу … И, наконец, главное качество, присущее нашему герою и в его лице всему народу, — это удивительная любовь к жизни.В главе притчи «Смерть и воин» Теркин побеждает смерть стойкостью, стойкостью и силой любви к жизни. И корни этой жизнелюбия, опять же, в любви к родному краю, к родным, к родной стране. Смерть предлагает ему «отдых», но взамен хочет разлучить его со всем, что ему дорого на земле, и он сопротивляется смерти до конца.
Ближе к концу стихотворения Теркин «умножается» — появляется забавный и очень символичный эпизод встречи и спора двух Теркиных, Василия и Ивана.Спор, конечно, заканчивается примирением: тем лучше, что Теркин не одинок, что его можно найти «в каждой роте» или даже «в каждом взводе». Это еще раз подчеркивает естественность и типичность такого героя, его народную сущность. В результате Теркин становится своеобразным мифом, символом жизнелюбия, мужества и высоких моральных качеств русского народа. Его судьба больше не зависит от случая, как судьба отдельного человека — он обречен на победу, обречен выдержать все испытания, потому что он сам — народ, а его судьба — судьба людей.

И не раз обычным способом,
По дорогам, в пыли колонн,
Частично рассыпался,
И частично разрушен …

О ком здесь говорит Теркин? Обо мне? В этих игривых строках он отождествляет себя со своим отрядом, со всей русской армией, со всем народом.
Поэтому его образ еще более фольклорен, напоминает героя или сказочного героя, с честью выдержавшего три испытания и против которого бессильны происки врагов:

— Видна бомба или пуля
Мне еще не удалось найти.
Был ранен осколком в бою,
Исцелился — да и здравый смысл.
Трижды меня окружали,
Трижды — вот оно! — вышел.

Автор не скрывает, что создает миф, полу-народный рассказ, а не просто рассказ о судьбе отдельного героя; но этот миф становится высшей правдой о русском народе, а вымышленный герой становится символом и воплощением национального духа. И автор не вправе распоряжаться судьбой этого героя по своему усмотрению: «книга без конца», потому что «мне этого парня жалко», — поясняет он.Логика судьбы героя теперь иная: это судьба людей и всего лучшего в людях. На войне смерть никого не «околдовывает», но Теркин — «чудо-герой» — должен выжить и побеждать по законам эпического повествования. Вот почему

В глубине родной России,
Против ветра, грудью вперед
Василий идет по снегу
Теркин. Немец собирается победить.

Наиболее важные и решающие события в жизни страны лучше всего отразились в стихах Александра Трифоновича Твардовского.В его произведениях мы видим глубокую реалистичность изображения событий, правдивость образов, созданных поэтом, точность народного слова. Среди многих его произведений выделяется военная поэма «Василий Теркин», в которой автор с яркой художественной выразительностью нарисовал образ настоящего русского богатыря.

Василий Теркин — типичный представитель русского народа, многомиллионная солдатская масса на фронтах Великой Отечественной войны. Он воплотил идею солдата, существовавшую в русском народе.Создавая своего героя, автор опирался на сказки, былины и легенды о смекалистых героях, которые не унывали даже в самые тяжелые минуты, столь любимые в народе. Он мастер на все руки, всегда готов помочь. Твардовский, говоря о своем герое, употребляет даже былино-сказочные выражения: «Теркин не подлежит смерти». Василий смело вступает в дуэль со смертью, но никогда не выставляет напоказ свои подвиги. Теркин, прежде всего, простой человек, в котором каждый солдат узнает себя или своего товарища по оружию.Он стал олицетворением народа:

В бой, вперёд, в кромешный огонь

Идёт святой и грешный,

Русский чудо-человек!

Автор не приукрашивал образ Теркина, но и не умалял его достоинств. Он создал национальный характер, отражающий патриотизм, трудолюбие, силу духа и отвагу русского солдата. Его герой — скромный, добрый, находчивый, веселый парень, который сыграет на аккордеоне и поддержит беседу.Он идет по дорогам войны с «поговоркой-шуткой»:

Так сурово

То двести лет назад

Прошло с кремневым ружьем

Русский рабочий солдат.

Переносит холод и голод.

И был ранен, но, вылечившись, вернулся в строй:

Мины взорвались. Звучит знакомо

Отвечает сзади.

Значит — Теркин дома.

Теркин снова в состоянии войны.

Поскольку «бойцы живут войной», война до победного конца — это трудное, общее дело, главное сейчас в жизни каждого.Поэтому многие воспринимали Теркина как конкретного человека, который действительно существует и воюет в каком-то полку. А инцидент на переправе где-то должен был случиться, какой-то солдат поплыл под перекрестным огнем ледяной реки, чтобы передать важное сообщение. И не раз, наверное, был смельчак, которым последний патрон из трехлинейной винтовки сбивал с колена вражеский самолет, не думая, что совершает героический поступок. И сам автор как бы навел читателя на эту мысль, сказав, что Теркин «всегда есть в каждой роте, в каждом взводе».«

Стихотворение сразу же приобрело широкую популярность. Фронтовики писали поэту, что он« с фотографической точностью »передал будни боевой жизни, что огненный стих стихотворения вместе с воинами идет в атаку. Стихотворение читалось в любых условиях: в окопе, в окопе, на марше, как увидели в нем «энциклопедию фронтовой жизни солдата, в которой затрагиваются все вопросы его жизни». Герой Твардовского стал настоящим воплощением народной силы, жизненной силы, патриотизма — черт, присущих каждому русскому солдату.

«Книга о бойце» — «Василий Тёркин» — сложилась не сразу, не внезапно. Идея создания такой книги возникла у автора еще в 1939-1940 годах.В то время А. Твардовский сотрудничал в газете «На страже Родины», освещавшей боевые действия войны с белофиннами. В газете появился условный персонаж, переходящий от одного фельетона к другому — «некий веселый, успешный боец». Так родился герой Вася Теркин, носящий сатирический подтекст, который мы узнаем позже из «книги о бойце», где сущность героя резко меняется: исчезают фрагментарность и сатирическость, появляется эпичность и национальная самобытность.

Твардовский написал поэму «Василий Туркин» на протяжении всей войны. Сразу после первых публикаций автору стали приходить письма читателей. Этот поток не уменьшился даже после завершения книги, в послевоенный период. Эти письма — свидетельство близости главного героя к читателю, его широкой народной популярности.

Почему «Книга бойца» так популярна, несмотря на то, что с момента ее написания прошло более десяти лет? Одна из причин его популярности в том, что Твардовский сумел отразить популярный взгляд на войну, находясь в гуще событий.Это одно из лучших народных героических произведений о Великой Отечественной войне. Автор умел, как никто другой, рассказать о величии духа русского человека именно в моменты колоссального напряжения, в тяжелое время испытаний. Y »

Но главная причина популярности «Книги бойца» — это, конечно же, созданный Твардовским образ главного героя — V asilia Tyorkina … Слово «герой», пожалуй, не подходит Туркину. . И в этом, наверное, тоже секрет его популярности.Вася_Теркин «сам по себе обыкновенный парень», парень, какой обязательно есть «в каждой роте, давай в каждом взводе». Тёркин — символ народа-победителя. Мужественный, отважный, отважный боец, он никогда не теряет самообладания и выдержки. Он трудолюбив и мудр по-житейски, отважен и находчив, обладает чувством юмора, которое помогает ему в самые трудные моменты.

То серьезно, то забавно — Не говоря уже о том, что дождь и снег — В бой, вперед, в кромешный огонь Идет Он, святой и грешный, русский чудо-человек.

Прошло почти шестьдесят лет с тех пор, как замолчали орудия, стихли салюты Победы. Последние строчки стихотворения написаны давно. Сегодня «Книгу о солдате» читают внуки и правнуки тех фронтовиков, которые первыми узнали и полюбили Василия Теркина, пришедшего к нам из куска «маленькой армейской газеты». Но он по-прежнему популярен сегодня. И даже всенародно любимые — отважный солдат Швейк или ефрейтор Чонкин — не могут соперничать по популярности с Васей Теркиным.1 Потому что, по словам А. Твардовского, мы постигаем такие непреходящие ценности человеческого существования, как хлеб и вода, Родина и любовь, мир и сама жизнь.

Джон Бейли · Соловьи · LRB 15 апреля 1982 г.

Сознание должно жить, по крайней мере теоретически, крайностями. Он по очереди полон энтузиазма и цинизма, верит и не верит. Он хочет быть уютным и комфортным, но его пиковые моменты, когда он чувствует себя наиболее живым, выходят из кризиса и крайностей — болезни, несчастного случая, утраты, ревности, тоски. «Я бы ни за что не упустил его», — скажет он себе о ссоре или войне, о каком-то эпизоде ​​всеобщего несчастья.

Английское сознание признает эту общую истину с улыбкой и пожиманием плечами, не принимая ее слишком серьезно. Он может жить рядом с ним и вокруг него. Но русский интеллигентный — тем более русский поэт — с радостными криками бросается в объятия парадокса. Стихотворение Пастернака «Волны» описывает процесс.

Керлинг, закрутка
На полном ходу страдания,
Ко мне спешат мои собственные дела —
Гребни прошлого опыта.

«Полный оборот страданий» — подходящее описание той безумной эйфории, к которой Пастернак обречал поэта своего времени.Литература всегда была потенциально рискованным делом в России, но после революции поэта стали рассматривать как божественную, но обреченную фигуру, а его призвание — если оно и было истинным — формой затяжного самоубийства.

Ах, если бы я знал, как это сделать
Когда начинал свою карьеру —
Этот стих смертоносный, убийственный
Кровоизлияние из горла!

Поэт стал жертвой «высокой болезни» — так называется одно из длинных стихотворений Пастернака. «Нет надежды», — провозглашает стихотворение Мандельштама

для сердца, вечно горящего
С соловьиной лихорадкой.

Доктор Хингли использует эту фразу, чтобы охарактеризовать свое исследование четырех величайших поэтов послереволюционной России.

Все четверо говорят в этом контексте одно и то же: Мандельштам с самым бесстрастным различием.

Как скворец, я мог бы щебетать свои дни напролет …
Но я не могу. Очевидно. Никаких вопросов.

Трансляция дает лишь немного эффекта клиппирования и стаккато. Ахматова пишет о «пытках счастьем» и о необходимости «веселья и страха в сердце»; Цветаева, в прямом смысле слова самая пошлая из четверки,

сколько мрачных мучений
В моей светловолосой голове.

Подобные вещи могут выглядеть как позы: действительно, в любом из четырех, кроме Мандельштама, можно было найти строки и восклицания, которые в переводе звучали как самый банальный «страдающий» поэт 90-х, Энох Сомс Макса Бирбома или Бунторн Гилберта. .

Такое несоответствие раскрывает важную истину. В результате революции и ее идеологии, обработанной и навязанной публичным языком и пропагандой, все, что поэт мог произнести на своем собственном частном языке, внезапно приобрело особую аутентичность.Интимные чувства и манеры поэта могут стать столь же ценными и желанными, как настоящий кофе в осажденной экономике. В достоинствах любой поэзии нет ничего абсолютного: смелость, авторитет ее создания должны привлекать себя к обстоятельствам, общественным или частным, которые их создали. Книга Теннисона « Идиллии короля » была вдохновлена ​​его пониманием того, что читающей публике того времени нужно было услышать. Теперь осталось их искусство, но не та жизнь, которая когда-то придала ему реальный смысл.В России обстоятельства не изменились, и бескомпромиссно личное высказывание этих четырех поэтов сохраняет свой почти мистический авторитет. На Западе речь шла бы о том, чтобы поэт говорил о себе, как это делают поэты, в то время как открытое общество оставалось бы в значительной степени безразличным и равнодушным.

Пустыня достигла в своей все еще таинственной и резонансной уединенности что-то от ощущения силы этих русских поэтов. Но чтобы провести некую параллель в их неизменной авторитетности речи, мы должны приблизиться к нашему времени — к поэзии Роберта Лоуэлла или Сильвии Плат.Здесь язык поэзии обладает такой же гипнотической силой и той же атмосферой постоянной опасности . Но это, конечно, опасность другого рода — опасность, которая вскипает изнутри и превращает жизнь поэта в опасность, которую поэзия может выразить с удивительной и пугающей точностью. В известном смысле эту внутреннюю угрозу можно было назвать своего рода заменой опасностей, с которыми сталкивались русские поэты, и ее реальность в равной степени бросает вызов поэту и своего рода гарантию его поэтичности.Перерезать себе горло, умереть от самовольного Пастернаковского кровотечения — нет необходимости, если государство сделает это за вас.

Чувство одиночества, острое самосознание столь же ярко выражено у Лоуэлла или Плата, как и у этих русских. Но могущественное государство непреднамеренно наделяет поэта своей объективной властью. «Только в России уважают поэзию», — заметил однажды Мандельштам. «Это приводит к гибели людей. Где еще поэзия является распространенным мотивом убийства? »Коренное различие между русскими поэтами, которым угрожает извне, и поэтами Запада, которым угрожают их собственные неврозы изнутри, состоит в том, что первые являются проповедниками слова, которое является разумным, потому что оно открыто, но не публично.Каждый хороший поэт, каким бы непонятливым он ни был, через свои произведения достигает того, что Лэмб назвал «здравомыслием истинного гения». Но условия, в которых они писали, распространяют через самые дикие слова этих русских поэтов запах здравомыслия, «столь же широкий и общий, как воздух вокруг». Какими бы странными ни были их личности («Вы были такие же глупые, как мы, ваш дар пережил все это», как писал Оден о Йейтсе), их стихи, особенно стихи Мандельштама, кажутся оазисами спокойной силы и красоты в безумном и смертоносном мире.

Большая часть нашей поэзии черпает свои силы из противоположного процесса.Некоторые из лучших стихотворений Сильвии Плат, даже Лоуэлла, кажется, распространяют на читателя собственную угрозу безумия, находящуюся под удивительно жестким словесным контролем, как если бы пророчествовали о более общем безумии в нашем обществе, во всех наших способах жизни. жизнь и бытие. Каким бы полным ни было достижение, такая поэзия инстинктивно деморализует, в то время как русские поэты возвращают человеку блаженную благодарность за то, что человечество является резидентом частного «я», неподкупным извне. Знаменитая ранняя поэма Мандельштама выражает этот божественный дар личного существа с почти наивной экономией.

Мне дали тело — что мне с ним делать,
Так одно и то же мое?
За тихую радость дыхания и жизни
Говорит, кого я должен поблагодарить?

Кларенс Браун, чей перевод, то есть, в своей превосходной книге по поэзии Мандельштама отмечает, что «такое единственное и такое мое» ( Takim edinim i takim moim ) трепещет, как на русском, так и на английском языках, на грани комический. В этом и есть суть — в небольшой эпиграмме стихов Мандельштам называет трамвай «так номер 8» ( takoi vosmoi ) — и этот простой акцент на личной идентичности странно пророческий, хотя стихотворение было написано за несколько лет до революции. о том, что он сделает с человеком и как он попытается превратить поэта в бригаду культурного шока, безликие члены которой все говорят одно и то же.

Ироничное замечание Милоша — «Говорят, война полезна для вас» — имеет свое собственное применение к этим русским поэтам. В каком-то смысле они поэты войны, но их стихи никогда не отвлекали от фактического участия поэта в битве и связанных с ней проблем, проблем отношения и выражения. Поэт, вовлеченный в войну, становится преданным поэтом, фактически поэтом революции: сила этих поэтов заключается в их пассивности, в том факте, что насилие и крайность их положения все больше и больше превращают их в самих себя.У них не было желания смерти. Гумилев, муж Ахматовой, хороший поэт, но не на уровне его жены и трех других, наверняка был. Он постоянно был добровольцем на фронте во время войны 1914 года, и вскоре после ее окончания был расстрелян большевиками по сфабрикованному обвинению в контрреволюционной деятельности. В каком-то смысле степень его участия истощила его поэтическое «я». Четверо больных «соловьиной лихорадкой» страстно сохранили свою. Как бы они ни чувствовали себя обреченными на свое призвание, у них был инстинкт выживших, что делает судьбу Цветаевой, повесившейся в Ташкенте, и Мандельштама, погибшего в дальневосточном ГУЛАГе, особенно мучительной.И Мандельштам, и Пастернак успешно избежали призыва в 1914 году, Пастернак сослался на сломанную в детстве ногу. Позже он иронично написал, что «несчастный случай в один вечер спас меня от двух мировых войн». Он был наиболее успешным выжившим из четырех.

Быть самим собой в эпоху, требующую, чтобы человек жертвовал собой ради блестящих высот социализма, — это, конечно же, бремя Доктора Живаго , что в некотором роде напоминает длинное и запоминающееся стихотворное повествование Ахматовой Поэма без героя .(Русскому не нужна артикль « a hero», да и смысл лучше передается на английском без него). Сущность врача и поэтессы — это неявный и полный отказ от героя советского стиля, от любой мыслимой фигуры, которая либо воплощала бы идеалы нового порядка, либо осуждала их. Солженицын и новое поколение писателей-беженцев — все в своем роде герои второго рода. Соловьиные поэты были совсем не такими. Даже Цветаева, самая извращенная из них и обладательница самой взрывно утомительной русской «души» (фактически она была немкой, полькой и русской в ​​равной степени), только отстаивала те дела, которые были потеряны, так же как она только ценил любовь, когда она умерла или была отвергнута.В 1914 году она выразила свой энтузиазм по поводу всего немецкого, а в 1919 году написала серию трогательных поэтических дани Белым армиям, «лебединому войску»: но когда какое-то время они казались победоносными, она написала столь же страстную просьбу от имени мятежный аутсайдер, Стенька Разин . Когда красные победили, она прочитала свои про-белые стихи на московском концерте, на котором присутствовала Красная армия, чтобы проверить свою теорию о том, что никто не понимает поэзии на концертах. Она была права: аплодисменты продолжались, но, как замечает Хингли, ее аудитории было приказано прийти на культурный вечер, и ей все равно было дано указание приветствовать их на всех собраниях.

Непостоянная поза Цветаевой была ее собственным способом быть собой, который контрастировал с более спокойным или более дельфийским образом, принятым другими тремя. Ахматова, без всяких усилий властная, просто отождествляет судьбу России со своей собственной. Она никогда не покинет свою страну, и, поскольку ее истинный голос был заглушен варварами, она тоже будет молчать, чем она была много лет. Самые трогательные стихотворения Мандельштама о развалинах Петербурга «в черном бархате советской ночи» (имеется в виду бархат, которым был задрапирован эшафот во время важной казни) — чудесные и зрелые мечтания на тему «такой-то и такой-то мой» ‘, о дружбе, женщинах, личности и лучшем поэтическом слове.

Соберемся вместе в Петербурге
Как будто мы там солнце зарыли,
И впервые произнесем
Благословенное бессмысленное слово.
В черном бархате советской ночи,
В бархате вселенской пустоты,
Дорогие очи блаженных женщин еще поют,
Еще цветут бессмертные цветы.

Смысл стал собственностью и претензией государства; слова поэзии оставили его. Захороненное солнце, возможно, — это поэт Пушкин — в другой версии «советская ночь» читается как «январская ночь», месяц, когда Пушкин был похоронен в снегу после роковой дуэли.Теперь столица — место тотального отчуждения. Только «разъяренный мотор» мчится в темноте, визжая «как часы с кукушкой».

Ночью мне не надо,
Часовых не боюсь:
За блаженное бессмысленное слово
Помолюсь в советскую ночь.

Что поражает в стихотворении — оно было написано в 1920 году — так это абсолютная и спокойная уверенность в том, что ночь — «ночь, не знающая рассвета», как ее называет Ахматова, — действительно сошла.Поэма имеет силу пророчества, которое уже исполнилось. То, что оно было пророческим, а не указанием на действительные условия на момент написания — по крайней мере, в отношении свободы поэта и его «слова», показывает тот факт, что стихотворение было опубликовано в 1922 году в сборнике Tristia . Однако, когда оно было переиздано в 1928 году, поэт убрал обе ссылки на «советскую ночь» и переработал стихотворение в интересах осторожности и сокрытия. Советская ночь действительно приближалась.

Трудно переоценить серьезность и простоту поэзии Мандельштама в силу обстоятельств, в которых они были написаны. Большинство поэтов современной эпохи «противостоят» этому с помощью иронии или фантазии. Когда в «Лазурите» Йейтс пишет о «веселье, преображающем весь этот ужас», это поэт, испытывающий свою собственную реакцию на обреченную на гибель ситуацию, придуманную для самого стихотворения. Не так уж сильно отличается позиция Одена в сентябре 1939 года.

Беззащитный под ночью
Наш мир в ступоре лежит;
Но повсюду расставлены точки,
Ироничные световые точки
Вспыхивают везде, где только
Обмениваются сообщениями…

Поэзия присваивает себе застенчивый статус, но не статус «благословенного бессмысленного слова», а избранной и частной элиты: и все же «подтверждающее пламя», которое они демонстрируют, самоуничижительно, стараясь показать, что оно ничего не может случиться. «Политическая» поэзия Стивена Спендера того довоенного времени проще и трогательнее, более русская по инстинкту, но с точки зрения поэта — или любого творческого писателя — проблема западного отношения к тирании и террору заключается в нерастворимый.Чем больше он «сталкивается» с этим и пытается понять это, тем менее убедительным он становится. Воображение умирает: теоретическое и нереальное становится оскорбительно необузданным, как это происходит у писателей, подхалимствующих идеологической тирании, как и у писателей на Западе, которые используют неописуемое на расстоянии и для демонстрации — по сути, вульгарные проявления, такие как недавняя книга и пьеса Джорджа Штайнера и Кристофера Хэмптона о Гитлере.

Только книги очень исключительного типа — книги Солженицына и мемуары вдовы Мандельштама — могут напрямую противостоять природе тирании, и они делают это не поэтическим словом, а путем упорядочивания личного опыта с терпением. и выносливость памяти.Русские поэты, унаследовавшие, пусть и неохотно, традиции Серебряного века России Фин-де-Сикль, внезапно обрели в них новую поразительную творческую ценность. Для их предшественника Блока, который приветствовал революцию в своей мистической поэме «Двенадцать », ее реальность была удушающей. «Все звуки прекратились», — говорил он перед смертью. В отличие от Маяковского, который пошел своим путем в тот же тупик, он ожидал новых звуков, новых стилей поэтической жизненности.

Но парадоксальным образом именно старая драгоценность стала новым и истинным эликсиром. Поэты, которых Сартр, ссылаясь на Вилье де л’Иль Адама и его современников, называл «рыцарями небытия», из тех поэтов, которые ушли в башни из слоновой кости, внезапно стали хранителями живого огня. В то время как волны ханжа накрыли его родину, именно этот одинокий поэт, а не крестьянин был данс ле вра . Доктор Живаго, имя которого олицетворяет жизнь, жизнь — настоящая и живая жизнь — ночь за ночью восседает в одиночестве в одном из самых запоминающихся стихотворений Пастернака.В холоде и темноте его единственная свеча горит на столе.

Пастернак, ранняя коллекция которого носит название My Sister Life , переборщила с символикой жизни. Но это странная перемена в том, что поэт, который теперь говорит от лица эпохи, должен быть из тех поэтов, которые когда-то считали себя вне ее. Частная поэзия становится лучшей публичной поэзией в эпоху и в обществе, где общественный сектор всемогущ и требователен. В революционной ситуации восприимчивый солипсизм оказался главным для настоящей поэзии.Но не только солипсизм. «Такой-то и такой-то мой» включает в себя прошлое — видение европейской культуры, которое, по словам Мандельштама, было истинным смыслом акмеизма. «Я тоже современник», — утверждает он в одном стихотворении: это можно сказать по куртке Московского Швейного Комбината, которая так ему идет.

Только попробуй оторвать меня от возраста —
Обещаю, свернешь себе шею!

Как писала его вдова, «пожилой больной сын» вдруг понял, что он здоровый.И когда в 1928 году он услышал, что несколько пожилых банковских служащих будут расстреляны, он послал копию своих только что опубликованных стихов (тот самый сборник, в котором были изменены ссылки на «советскую ночь») Бухарину, который подружился с ним, с надпись: «Каждая строчка в этой книге противоречит тому, что вы планируете делать».

Мандельштам — поэт столь же разносторонний, как и Оден, и он может проявлять такой же блеск во вкусе. Примером может служить «Поэма 233», написанная в 1931 году, в которой поэт выпивает «за все, за что меня упрекали», за «военные астры» (которые, как правдоподобно предполагает Кларенс Браун, должны быть эполетами царских офицеров) , шубам и астме, бискайским волнам, щекам надменных англичанок и хинину далеких колоний — список на русском языке имеет тонкий оттенок и фантастическую словесную красоту.Поэт заканчивает тем, что сдувает собственную возбужденную и вызывающую позу. Да, он будет пить: проблема только в том, что это будет: в Asti Spumante или Château Neuf du Pape? Примерно в том же духе его младший «я» развлекал завсегдатаев петербургского кабаре «Бродячая собака» эпиграммой, которую, как он утверждал, написал забытый классический писатель.

«Делия! Где ты был? «Лежа на руках у Морфея».
«Женщина, ты лжешь!» Потому что я сам лежал там ».

В английском вы получаете каламбур, но пропускаете окончание прошедшего времени, которое показывает пол говорящего.

Хвастовство Мандельштама — правда. Из четырех поэтов он показывает себя наиболее близким к своему возрасту, наиболее глубоко осознающим его ужасы, самым нежным образом соприкасающимся с тем, что уцелело. Но эти четверо вряд ли могли быть более разными, и соловьиная лихорадка перенесла их каждого по-своему. Цветаева, единственная, кто эмигрировал, хотя она вернулась в 1940 году и вскоре после этого повесилась, самая дикая из четырех, наименее человечная и трогательная, хотя в ее необычайном таланте нет никаких сомнений. В ужасной бедности в пригороде Парижа она написала поток текстов, стихотворений и пьес, многие из которых драматизируют ее взгляд на любовь, отречение и бедствие как на синонимичную троицу, руководящую высоким призванием поэта.Тем временем ее юная дочь шила шляпы, чтобы платить за квартиру, а ее муж начал свою коварную связь с ОГПУ, которая должна была привести к убийству русских беженцев во Франции и его собственной краткой ликвидации, когда он вернулся в Россию. Самая поучительная часть книги доктора Хингли — это его рассказ не о жизни Цветаевой в Париже и ее печальном конце, а о работе, которую она проделала там и в предыдущие годы в Берлине и Праге. В двух великолепных стихотворных последовательностях она празднует свой бурный роман в Праге, в котором пара, обреченная на неизбежный конец любви, сравнивается с поэтами, а поэты — с евреями.

В этом самом христианском мире
поэтов — жиды.

Коллекция, в которой они появились, значимо озаглавлена ​​ After Russia . Затем последовали две пьесы в стихах: Ариадна и Федра , в которых Цветаева изложила свои характерные взгляды на любовь и ее высшие страсти в бесполой жизни, а также замечательную пьесу под названием «Крысолов», основанную на рассказе Крысолова. в котором столь же высокомерное презрение осыпано большевистскими крысами и жирными европейскими бюргерами.

Все четыре поэта были хорошо знакомы друг с другом, и российские условия создавали особую и уникальную степень внутренней глубины их литературных отношений. У Цветаевой, возможно, был короткий роман с Мандельштамом во время войны 1914 года; позже, в своей страстно-личной манере, она полюбила Пастернака, чей странно конский профиль она описывала с нежным остроумием как сочетание «араба и его коня». (Мандельштам был известен как «Кролик-Леопард», отсылка к его робкому взгляду и большим ушам, а также к его непредсказуемым самоубийственным актам, как, например, когда он якобы выхватил несколько подписанных смертных приговоров из рук пьяного и жестокого человека. Агент ЧК.) Цветаева поклонялась не только Пастернаку, но и его стихам и писала ему длинные письма из своей парижской ссылки; В адрес стихов Ахматовой она направила проницательную и часто обоснованную критику. Мандельштам на протяжении большей части своей писательской карьеры мало думал о стихах обеих женщин; А Пастернак, в свою очередь, не любил Мандельштама.

Знаменитый рассказ о том, как Сталин позвонил Пастернаку и спросил, был ли его собрат поэт «гением», трудно интерпретировать. По его собственному признанию, Пастернак уклонился от ответа, и Хингли считает, что поступил правильно: если бы Сталин счел гением поэта, высмеивающего его, он бы погубил его тем быстрее.Но кажется вероятным, что этот взгляд несправедлив к Сталину и слишком добр к Пастернаку, который, как и многие гении, не мог заставить себя признать те же способности в другом художнике. В своей мрачной манере диктатор, возможно, осознал это, заметив, что ожидал более позитивной защиты от товарища поэтессы. И наивный, и солипсистский, Пастернак был взволнован этим звонком, думая, что это может быть подготовкой к задушевным разговорам о будущем искусства и России. Но когда он перезвонил в Кремль, ответа, естественно, не последовало.

Все эти сказки сегодня знакомы, в основном из воспоминаний вдовы Мандельштама, и хотя книга Хингли полна оживленной беседы и случайного интереса, как фактического, так и биографического, создается впечатление, что она написана быстро и случайно, и в ней отсутствует с любой критической точки зрения на работу четверки. Хингли также лучший переводчик прозы, чем поэзии, хотя, по общему признанию, невозможно превратить любую из этих четырех в что-нибудь стихотворное: Хингли лучше всего преуспевает в хлюпающих, беспомощно записанных словесных образах молодого Пастернака, которые часто бывают в оригинале есть что-то нехорошее.Но мне жаль, что он не посвятил свои обширные знания более трезвому и менее популярному на поверхности типу публикаций. Насколько более ценным для читающей стихи публики — и на кого еще должна быть нацелена эта книга? — было бы действительно щедрым и разумным выбором в оригинале из произведений этих поэтов с комментариями и простым переводом в прозе. Это означало бы, это расширило бы границы человеческого счастья. Требуется лишь небольшое знание языка, чтобы понять это, подлинное понимание искусства этих поэтов, которого книга Хингли не может дать.Но, наверное, денег в нем нет, как показывает отмирание цикла зарубежных поэтов «Пингвин». Очень грустный.

В качестве источника информации и разумных комментариев книга Русские писатели и советское общество столь же полезна, как и более ранняя книга Хингли о русской истории XIX века, равно как и обширная Кембриджская энциклопедия по России и Советскому Союзу, огромный том. отредактировал некоторые из самых уважаемых имен в бизнесе. Он посвящен истории России от Средневековья до наших дней, включая все политические, промышленные, культурные и географические аспекты, и является незаменимым справочным материалом для кремленологов-любителей.Более специализированное исследование, представляющее весьма особенный интерес, представляет собой подробный анализ д-ром Франкель истории «либерального» советского журнала «Новый мир », которому она дала точный подзаголовок «Пример литературной политики». Это проливает свет на нечто гораздо более тонкое в странных проявлениях советского конформизма, чем обычная грубая цензура и правила оптимистического социалистического реализма с его «положительными» персонажами.

Твардовский, более двух десятилетий редактор журнала Новый мир , был замечательным человеком, членом партии, всем ей обязанным, но при этом страстным сторонником хорошей литературы и гибким и хитрым оператором. на протяжении всей череды византийских интриг, каждого неуверенного продвижения, каждого страха и столкновения, происходившего в советской литературной политике между речью Хрущева после смерти Сталина и окончательным изгнанием Солженицына из Советского Союза.Сам Солженицын написал незабываемый рассказ о Твардовском и их дружбе в своих длинных литературных мемуарах Бодался теленок с дубом — Теленок боднул дуба . Здесь Твардовский предстает почти трагической фигурой, рельефно, как в романе, на фоне партийно-союзных интриг. Одно из намерений д-ра Франкеля, похоже, состоит в том, чтобы произвести более трезво задокументированное исследование редактора, его коллег и политики Новый Мир , а также истинного характера тех ограниченных успехов, которых они достигли.Это ценная услуга, потому что, хотя никто не мог сомневаться в искренности и привязанности Солженицына, он был полон решимости рассматривать Твардовского как своего рода символическую фигуру, человека слишком порядочного и честного для того времени и для своего положения, как Самсонов, командир. русской армии, уничтоженной в Танненберге в 1914 году, из которых Солженицын — во время решающих проблем Нового мира — строил памятный портрет для своего романа августа 1914 года : «Тот же психологический и национальный тип, тот же самый внутреннее величие, сила, чистота — и практическая беспомощность, и неумение идти в ногу со временем.Я начал объяснять Самсонова через Твардовского и наоборот — и лучше понять каждого из них ». Солженицын превращает Твардовского, как это делают писатели, в фигуру своей личной мифологии: и тем не менее, как подчеркивает доктор Франкель, это сделал настоящий. обозначают нечто, выходящее за рамки нечестивой троицы социалистического реализма — народность, идеальность, партийность — за какое-то основное качество русской души и русской классики, которое передается еще одним абстрактным существительным — порядочность , фундаментальная порядочность.

Твардовский был крестьянским по происхождению и сам был известным поэтом: его длинная повествовательная поэма «Василий Теркин » о простом советском солдате в Великой Отечественной войне пользовалась огромной популярностью даже среди самих солдат, о чем свидетельствует Солженицын. единственными двумя популярными книгами в его батарее были «Василий Теркин» и «Война и мир» . По его словам, они популярны, потому что говорят правду, а не советскую правду. Последний товар считается истеблишментом таким важным именно потому, что первый так много значил в русской письменности; а во времена «оттепели» Илья Эренбург в дельфийском стиле прославил романы Стендаля за их «исключительную правдивость».Но, конечно, концепция скоро снова запутается. Новый Мир был призван рассказать правду о советских недостатках не только на ферме или фабрике, но и в сердцах и умах советских граждан. Одним из первых текстов было стихотворение самого Твардовского под названием «Расстояние за пределами расстояния», в котором автор, редактор и другие участники спорят в поезде дальнего следования, а дружелюбный редактор предлагает с веселостью, достойной О’Брайена Оруэлла. что в его услугах не было необходимости, поскольку каждый автор сейчас — какими бы ни были его намерения — на самом деле естественным образом подчиняется своего рода автоматическому инстинкту.Примерно в то же время Новый Мир опубликовал сезонов года Веры Пановой, неторопливый традиционный роман о двух семьях, который, тем не менее, в двух частностях резко отошел от «советской правды». Сын замечательной партийной женщины, сознательный и гуманный чиновник пролетарского происхождения, скунс и беспринципный преступник, но под защитой матери и победоносно выживающий в конце романа; а отец другой семьи, коррумпированный вельможа истеблишмента, который, наконец, застреливается, когда раскрываются его преступления, — теплый, ответственный и любящий муж и отец, которого обожают его жена и подростки-комсомольцы.

Этот отход от правильной формулы вызвал большое волнение и сопротивление со стороны конформистских критиков в других обзорах: но, как поспешил указать Солженицын, на практике такое изменение мало что значило. Решающим моментом было то, что «правда» все еще была жестко привязана к партийной машине. Неважно, нарушила ли Панова коммунистическую священную корову, изображая юношу, безупречно воспитанный и незараженный капиталистическим прошлым, который все еще остается первоклассным дерьмом; не говоря уже о том, что ее преданный и любимый советский отец был мошенником и растратчиком на стороне: система могла легко приспособиться к таким истинам и, действительно, — высшая ирония судьбы — навязывать их и другим подобным им как части новой линии социалистического реализма.Последним ужасом, против которого были бессильны такие люди, как Твардовский, и который заставил его пойти на такие колоссальные выпивки водки, что он стал известен как « винокурня в штанах », было то, что все, что они поощряли и публиковали внутри системы, могло быть не только усвоенным системой, но и превращенным в ее новую ортодоксию. Он опубликовал «День из жизни Ивана Денисовича »: и через несколько недель это будет опасно — с точки зрения его работы, средств к существованию и его репутации — для хорошего толкач , член Союза писателей, , а не . горячо одобрять работу и аплодировать ее выполнению и необходимости ее выполнения.На самом деле имела значение не «правда», а механизм ее обеспечения. Пока последний существовал, поддержанный партией и КГБ, даже знаменитый 66-й сонет Шекспира с его строкой «И искусство, связанное косноязычным авторитетом», лихорадочно аплодировал, когда это было тайно понято во время концерта в переводе Пастернака. может стать обязательным чтением, правильной доктриной, с точки зрения самой линии партии.

Эта гротескная ситуация придает особый интерес отчету доктора Франкеля об интригах и столкновениях в высших сферах советского литературного истеблишмента, сосредоточенных на деликатной сфере, представленной Новым миром и его редакторами.На практике, конечно, не произошло очень кардинальных изменений, но нельзя не задаться вопросом, каково было бы влияние на Западе Доктора Живаго , если бы — как, по слухам, хотел Хрущев — он был впервые опубликован в России. Или Cancer Ward , или The First Circle ? Странно наивно в системе, Главлите, и цензоре, справочник , у которого есть своего рода телефонный справочник, в котором перечислены все недопустимые предметы, заключается в том, что он, кажется, не осознает, насколько он всемогущ.Что касается литературы, то она может в равной степени определять и вседозволенность, и пуританство. Солженицын, естественно, понял суть дела, и движения бедного Твардовского и его друзей доставили ему много мрачного развлечения. Как замечает персонаж в Cancer Ward , «когда все сразу начинают говорить по-новому, вы не замечаете никаких изменений». Наша мода меняется аналогичным образом, но им не диктуют. нас. Пусть критики потеряли свои рабочие места, если они не говорят на жаргоне структурализма, и предположим, что теперь ничто не может печататься здесь, кроме научной фантастики и высшей порнографии?

Искусство уничтожено не фактом, а идеологией цензуры.Запрещенное не может навредить искусству, может быть, даже полезно для него (как весело заметил Пушкин): но ничто не может более эффективно лишить его реального смысла, чем серия постоянно меняющихся указов о том, что оно должно означать, что должно делать. Мандельштам, в котором Твардовский, несмотря на свою любовь к хорошей литературе, не нуждался, понял это, когда писал о черном бархате эшафота, где окончательно обезглавлено искусство, где теряет свою голову «благословенное бессмысленное слово».

Краткое содержание А.Поэма Твардовского «Василий Теркин» №

Главный герой стихотворения — Василий Теркин. Это парень по крайней мере там, где он может постоять за себя, а едок отличный. Теркин — боец-ветеран. Это его вторая война, первая была финская.

Теркин говорит о той старой войне. Он вспоминает, как однажды его отряд остановился у дома командира, когда его жена всех кормила. А потом они пошли дальше, но она осталась. С грустью вспоминает об этом Теркин, он знает, что ей тоже нелегко прокормить себя.И она отдала последнее.

Одна из самых известных глав поэмы — «Переправа». Есть паром через ледяную реку. Немцы бомбят мост. С другой стороны, только один отряд смог двинуться. Остальные в замешательстве ждут на пляже. Но что это?

Солдаты замечают какое-то движение на реке. Это кто-то из вчерашних всплыл? Это бревно? Но нет! При этом Василий Теркин доплыл до другого берега, чтобы сообщить, что паром можно восстановить, лишь бы поддержать огонь с этого берега.

Теркин получает задание установить связь. Несмотря ни на что, он прокладывает провод. Рядом с ним разрывается снаряд. Но он смело стоит прямо у воронки. Теркин находит землянку, сделанную немецкими солдатами. Там прячется, а в это время на блиндаже начинают бить свою. Теркин убивает немца, но ему удается его ранить.

Теркин рассказывает о наградах. Он не горд, ему не нужен орден, соглашается и на медаль.

Теркин доставлен в больницу.Лежа там, он пытается догнать свою компанию. По пути Теркин встречает колонну транспорта. Он умоляет солдат подать аккордеон. Неохотно отдают ему инструмент: гармошка принадлежала покойному их командиру. Теркин начинает играть. Танец начинается с музыки. Кто-то из солдат помнит, как его, раненого, доставили в госпиталь. Довольные душевной игрой Теркина танкисты отдают ему гармошку.

Теркин в гостях у своих старых дедушку и бабушку.Он ремонтирует пилу и часы. За доброе дело и за добрый нрав

бабушка угощает Теркина скрытым жиром.

Боец раздражен тем, что потерял сумку. Теркин слышит эти жалобы солдата. Вдруг он вспоминает, как медсестра отдала ему свою шляпу, когда он потерял свою. Затем Теркин дает свой мешочек, говоря:

Пережить несчастье, разрыв,
В кулаке держать табак.
Но Россия, мать-старушка,
Мы не можем проиграть никак.

В тяжелом бою Теркин побеждает немца и, вернувшись с разведки, тоже ведет с собой пленного.

Следующий эпизод — Теркин сбивает самолет противника. Пока все остальные солдаты лежат на земле, Теркин смело встает и опаляется из винтовки. За этот подвиг ему дан орден.

Теркин начинает тосковать по дому. По этим печальным воспоминаниям его ведет мальчик, которого он видел в больнице. Это очень молодой солдат, сумевший стать героем. Итак, Теркин хотел стать героем.

Хотели отпустить Теркина домой, пусть даже остаться дома. Да, его деревня до сих пор находится в руках немцев.Осталось только подождать.

И все же героя на неделю отправляют отдыхать. Но выжил Теркин всего один день.

Его взвод ведет в атаку на деревню страстный лейтенант. Но они убивают его, и тогда Теркин берет на себя ответственность. После взятия села Теркина оказывается тяжело раненной. И ему кажется, что сама смерть убеждает его сдаться. Но Теркин борется до последнего. Он найден и передан в санбат.

Теркин вскоре возвращается в свою роту.Но что это? В компании был еще один Туркин, не Василий, а Иван. Есть спор о том, кто такой Теркин на самом деле. И только командир решает задачу — каждой роте «будет свой Теркин».

Путь его компании лежит как раз в деревне, где жили дедушка и бабушка. Старикам пришлось переселиться в подвал, а часы, которые ремонтировал Теркин, немцы забрали и увезли с собой. Теркин обещает привезти новые, но не откуда-нибудь — из самого Берлина.

Идет наступление. Теркин находится недалеко от родного села. Но сам он не может освободиться лично. Но Теркин уже так рад, что он больше не пленник в плену, а остается в тылу. Оттесни врага домой.

Теркин вспоминает солдата-сироту, который вернулся в разрушенный дом, его родственники были убиты. Горькой будет его победа.

Последний эпизод — баня, где-то в глубине Германии. В нем парятся русские солдаты.И среди них есть особо отличившийся парень, много на теле его шрамов, много на гимнастерке медалей и орденов. И слово ему в карман не влезет. Вот почему про него говорят: «Это как Теркин».

Отдых после боя Юрия Непринцева №

Узнал, что за основу картины Ю. М. Непринцев «Отдых после битвы» — стихотворение Твардовского «Василий Теркин». Именно ее чтение побудило художника нарисовать такую ​​замечательную картину на военную тематику.

Непринцев в своей работе показал солдат, стоявших на опушке зимнего заснеженного леса. Каждый из них занят своим делом, но при этом держится вместе. Кто-то обедает, кто-то курит, кто-то слушает рассказы своих однополчан.

Судя по всему, разговор идет не на грустные темы, ведь лица персонажей на картинах радостные, они от удовольствия смеются. Они выглядят довольно беззаботно. Я думаю, что художник специально их так нарисовал, потому что невозможно постоянно быть в напряжении.По возможности люди старались отвлечься от фронтовых будней, хотя бы на несколько часов, и снова рвались в бой в поисках новых военных высот. Трудно поверить, что эти люди неоднократно смотрели в глаза смерти, совершали подвиги, защищали друг друга и нашу Родину. Теперь они бодры, веселы и набираются новых сил, чтобы продолжить свои боевые подвиги.

Художник не мог обойти вниманием тему красоты русской природы.Солдаты показаны на лугу между великолепными соснами. Герои картины отстаивают не только свободу своих близких, право на жизнь, но и возможность полюбоваться местной уникальной природой.

Хочу отметить оттенок белого, который использовал художник. Снег показан идеально белым, не на каждой картинке такой тон, что бы автор ни рисовал. Думаю, это было сделано не случайно, а для того, чтобы подчеркнуть успешный исход битвы и всей войны в целом.Считаю, что картина была очень жизнеутверждающей и светлой, а темные цвета мы наблюдаем только при изображении солдатских шинелей.

совместный проект Музея военной формы и Театрального института Бориса Щукина

Дом

Новости

Студенты Щукинского института читают о войне: совместный проект Музея военной формы и Театрального института имени Бориса Щукина

Незадолго до 75-летия Великой Победы Музей военной формы Российского военно-исторического общества совместно с Театральным институтом имени Бориса Щукина запускает новый проект «Студенты Щукинского института читают о войне.”

Литература о войне остается одним из основных источников, связывающих поколения и историческое сознание. Он продолжает вызывать живые эмоции у современного читателя и остается актуальным. Организаторы проекта хотят привлечь внимание к огромному пласту литературы, посвященной Великой Отечественной войне, и поощрить чтение.

    Живо, эмоционально, драматично и очень убедительно — так читают о войне студенты Щукинского института.Очень важно, что именно ученики исполняют произведения, рассказывающие о героях, многие из которых ушли на фронт в таком же юном возрасте.

    Сегодня, 15 апреля 2020 года, на YouTube-канале «Музей военной формы РВИО» вышел первый видеоэпизод чтений о войне.Под руководством актрисы, профессора кафедры сценической речи Театрального института имени Бориса Щукина Мария Петровна Оссовская, студент института Алексей Петров прочитал стихотворение А. Твардовский «Василий Теркин в потустороннем мире».

      Несмотря на пандемию и вынужденную самоизоляцию, незадолго до празднования 75-летия Победы мы инициировали этот проект, чтобы вспомнить самые важные события в жизни нашей страны, трагическую судьбу народа, мужество и героизм. продемонстрировали во время Великой Отечественной войны.

      Спектакли будут размещены на YouTube-канале «Музей военной формы РВИО»

      Организаторы проекта просят посмотреть чтения о войне и выбрать лучшее!

      Телефон для справок: +7 (495) 648-18-13

        .